Наставник

В воздухе все еще висела дымка пыли от отлетевших кусков бетонной стены, на полу горячим металлом лежали только что использованные гильзы. Акутагава тяжело дышал, укутавшись, как в кокон, своим Расемоном. В немигающих глазах застыл ужас, слезы сами собой текли по впалым бледным щекам. Дазай сплюнул на пол, подошел к юноше и резким быстрым прикосновением обнулил способность. — Почему мне обязательно нужно выпустить в тебя всю обойму, чтобы ты наконец стал использовать свою способность хотя бы на пять процентов? Ты ничтожество, и пока не захочешь исправить это, будешь получать свою порцию свинца каждый день. Парень еще раз окинул взглядом сидящее на коленях на бетонном полу тело и отвернулся, шагая в сторону единственного выхода из этой каменной коробки — двери к подвальной лестнице. — У меня важные дела, так что следующая тренировка будет через три дня. Опоздаешь хоть на минуту — заставлю тебя выплюнуть собственные легкие и собирать их по всему полу обратно, ты меня понял? Как в тумане, Акутагава услышал, как захлопывается входная дверь.

***

Через массивную дубовую дверь смутно доносились звуки громкой музыки. Все сотрудники штаба гадали, почему Дазай-сан не поставит себе железную дверь или, на крайний случай, не установит систему шумоизоляции. Версии были разные: одни твердили, что молодой «босс» не хочет нарушать образ добропорядочного офиса заурядного государственного учреждения; другие думали, что такая дверь была поставлена специально, чтобы посетители слышали: тихо ли в кабинете и можно проходить или раздаются систематические выстрелы пистолета и лучше повременить с визитом. Прошло не только три дня, но и добрых три часа, а начальник так и не появлялся. Это было странно и по-своему жутко, ведь Дазай-сан никогда не опаздывал и не прощал этого своим подчиненным. Казалось, заставить задержаться начальника могла только смерть: или его, или от его руки. Однако, сейчас, слыша доносящуюся музыку и шум веселой компании, Акутагава начал сомневаться в своих убеждениях. Поборов свой страх и сглотнув ком в горле, Рюноске постучал в дверь. — Открыто! Парень глубоко вдохнул и, задержав дыхание, открыл дверь. То, что открылось его взгляду, невозможно было представить в рамках офиса, «государственного учреждения» и морали. Потолок, стены и пол комнаты освещались ярко-красным неоновым светом. Установленный на рабочем столе диско-шар слепил глаза, отбрасывая на стены яркие пятна кислотных цветов. Синий, зеленый, белый — цветные пятна впечатывались в сетчатку глаза и слепили на несколько секунд. Весь кабинет был заполнен незнакомыми людьми, в основном девушками. Они были везде: сидели на подоконниках, облокачивались на стол, пили на диване и танцевали посередине комнаты. Обычно стоявшие у входных дверей охранники сейчас лежали в угловых креслах, пока девушки недвусмысленно ерзали на коленях мужчин. Девушки всех мастей и оттенков бархатной кожи пытались всеми силами привлечь внимание Дазая, громко хохоча, «случайно» наваливаясь и гладя тело молодого господина. С первой секунды у Рюноске перехватило и без того задержанное дыхание, особенно, когда к нему подошла блондинка на высоких черных шпильках, в вызывающе коротком черном платье и явно не только под спиртным. Оглядев юношу сверху вниз и выдав многозначительное «Пупсик…», девушка удалилась к своей компании, вульгарно покачивая бедрами. Сам виновник торжества полулежал на диване прямо напротив Акутагавы. Через толпу танцующих, выпивающих и употребляющих барышень не самого тяжелого поведения, холодный взгляд молодого начальника не сразу выцепил своего подчиненного. Но как только взгляды пересеклись, с лица Дазая сразу пропали какие-либо эмоции, а поднятая вверх ладонь намекнула выключить музыку и включить свет. — Что ты здесь забыл, Акутагава? — Дазай-сан, — начал тихо, но довольно уверенно парень, ведь он знал: если будет мямлить, только вызовет гнев наставника и усугубит и без того неловкую ситуацию, — вы обещали провести сегодня тренировку, но так и не пришли на нее. — Черт бы тебя побрал, щенок, — процедил Дазай и под недовольные фырки девушек встал с дивана, сбрасывая с себя чужие руки. После он обратился к мужчине за столом, который тут же отпихнул от себя барышню, которая моментально запнулась о свои же ноги и упала на паркет: — Чтобы через полчаса здесь было идеально чисто и ни единой души. — Понял, босс.

***

Уже знакомые и почти «родные» стены подвала встречали сыростью, затхлым запахом и потемневшими пятнами крови на них. Лампы под высоким потолком тускло освещали просторное помещение красным светом, делая обстановку еще мрачнее. Цепи, кандалы, наручники и высокие столбы с веревками для привязывания нерадивых предателей уже давно перестали пугать, но страх все равно перманентно прятался где-то в груди, вызывая удушающие приступы кашля. Неожиданный толчок в спину заставил вытянуть вперед руки, но чужая нога тут же ударила в бок, переворачивая юношу на спину. Ботинок с размаху уперся в грудную клетку, и Акутагава буквально слышал, как начинают ломаться внутри ребра. Он схватился за чужую щиколотку двумя руками, но ступня тут же переместилась на шею, а сверху раздался голос: — Убери свои грязные руки с моей ноги, щенок! Ботинок надавил сильнее. Казалось, что сейчас он раздавит хрупкую шею под собой, размажет по полу густую кровь и вытрет подошву о черный плащ на трупе. Борясь со своим инстинктом, Акутагава убрал руки с чужой ноги и, к его удивлению, давление на шею сразу исчезло. Парень приподнялся на локтях, судорожно схватившись за горло и надрывно кашляя. С бледных синеватых губ по подбородку стекала на белый воротник рубашки тонкая струйка крови. — О чем ты только думал, когда решил заявиться ко мне в кабинет? Что мне есть до тебя дело? Что если я не пришел на тренировку, то буду с радостью видеть тебя в своем кабинете? Дазай присел на корточки, схватив Акутагаву за воротник левой рукой, а правой ударив того по челюсти. Голова откинулась влево, и тогда Осаму со всей силы приложил лежащего под собой юношу затылком об пол. Второй раз. Третий. В голове Рюноске начал разливаться горячий жар, глаза застлал туман, а в ушах зазвучал протяжный высокий звон. Глазные яблоки начали закатываться, так что Дазай перехватил воротник уже двумя руками, приподнимая лицо парня к своему. — Ты правда думаешь, что я с радостью пойду проводить с тобой тренировку? Правда думаешь, что мне хочется смотреть на такое жалкое отродье вроде тебя? Дазай встряхнул Акутагаву еще раз так, что он снова ударился затылком об пол. — Ты просто жалок. Жалкое слабое животное, ты просто бездомная дворняга, которую я подобрал на улице и пытаюсь добиться от тебя хоть какой-то пользы! Осаму стал срываться на крик, капилляры сухих глаз лопнули и делали взгляд кровавым, еще более устрашающим. Расширенные зрачки перестали фокусироваться на окружающих предметах. Юноша под ним, казалось, уже перестал на что-либо реагировать и обмяк в чужих руках. — Да мне просто противно смотреть, что ты так ничему и не научился! Как ты сможешь защитить себя в мафии, в этой дыре для убийц и отбросов вроде меня? Тоже будешь глушить свои мысли алкоголем? Тоже будешь накачиваться таблетками в надежде потерять хоть какую-то связь с реальностью и забыться на остаток вечера с какой-нибудь шлюхой? Тоже будешь резать себя снова и снова, в попытках лишить эту прогнившую землю очередного ничтожества? А, сукин ты сын?! Поняв, что парень под ним не подает никаких признаков сознания, Дазай ударил его по щеке. Откинул его на пол и стал избивать, ударяя то по правой, то по левой стороне лица. Истерика накрывала большим тяжелым одеялом, таблетки били по остаткам разума и заставляли еще быстрее, сильнее наносить хаотичные удары по лицу, шее, груди лежащего под ним тела. Когда волна пылкой злобы окончательно возбудила и без того невменяемого парня, он наконец остановился и прошептал, наклоняясь и почти касаясь чужого лица: — Ты жалок не только потому, что не умеешь постоять за себя, Рюноске. Ты жалок в попытках вызвать мое одобрение. Стелешься, как последняя сука, к ногам, только подошву моих ботинок еще не вылизал. Ты так сильно хочешь моей похвалы… — глаза застелила красная пелена — моей… Дазай усмехнулся, сжимая пальцы на чужих волосах и поднося лоб к своему, прижимая к себе. — Меня ты хочешь, падаль.

***

Акутагава перестал воспринимать реальность, когда затылок третий раз коснулся пола. Остатками разума парень понимал, что, если он потеряет сейчас сознание — может больше не проснуться. Тогда он вспомнил свою младшую сестру. Малышку Гин с ее длинными красивыми волосами. Он так любил расчесывать их и заплетать в неаккуратный, но такой бережно собираемый хвостик. «Ах, малышка Гин! Мне так жаль, что я тогда втянул нас в это всё. Что не позволил тебе быстро умереть, когда ты нашла в кладовке приюта крысиный яд и от незнания и голода хотела его развести, как сухой суп, и выпить. Тогда бы ты не мучалась сейчас со мной. Прости меня, сестренка». Акутагава часто вспоминал свою сестру, особенно, когда ему было тяжело. Это была их с сестрой игра, которую они придумали еще в детстве: когда тебе очень больно и ты ничего не можешь с этим делать, оторвись от своего физического тела и убеги к себе в кладовку мыслей. «Вспомни обо мне Гин, когда тебе будет плохо. Когда желудок будет болезненно скручивать, вызывая бесполезную рвоту и головокружение, вспомни, как мы нашли с тобой гнилые сухофрукты из-под компота, которые выбросили в мусорные баки. Когда меня под руки будут держать двое мужчин в халатах, а тебя прямо передо мной будет избивать шваброй за плохо вымытые полы настоятельница — вспомни, как мы с тобой разводили обмылки в воде и пытались выдуть из них пузыри. Вспомни меня, Гин. Зажмурь глаза посильнее и вспомни. А я вспомню о тебе». Когда Акутагаву грубо схватили за плечи и перевернули на живот, он вспомнил, как выхватил тогда с сестрой за съеденные сухофрукты. Ведь они подхватили инфекцию и заразили половину комнаты. С другой стороны, они с Гин даже пытались отшучиваться, что их на три дня освободят от уборки. Когда его плащ откинули назад, а брюки начали стаскивать, он вспомнил, как тогда решил помочь сестре вымыть полы. Они случайно разлили огромное ведро с водой и разведенным в нем мылом и начали кататься по мокрым доскам, как на катке. Как тогда, зимой, когда прямо перед дверью кладовой замерзла большая лужа. Когда за ребра резко подтянули, сгибая в коленях и с нажимом прогибая спину ладонью, он вспомнил, как тогда испугался за Гин. Когда Рюноске увидел пустой пакет крысиного яда, лежащего в ногах у девочки, он птицей подлетел к ней, разлил все содержимое старой консервной банки на пол. «Дуреха, никогда больше не ходи сюда и ничего не бери». Сказал он тогда, гладя по волосам девочку, уговаривая, скорее, себя. «Обещаю, я найду тебе суп в тысячу раз вкуснее». И только когда рядом с его головой опустилась рубашка, а сразу после зазвенела об пол железная бляха чужого ремня, внезапно в голове Рюноске промелькнула другая мысль, помимо воспоминаний. «Зачем ты раздеваешься? Я так хочу сказать о том, что ты мне очень нравишься». Рюноске не понимал, почему Дазай-сан так строго относится к нему. Не просто строго, а по-настоящему жестоко. Зачем он в тот злополучный день, когда приют подожгли и перебили всех в нем живущих, он нашел их с Гин и забрал с собой? Почему не позволил умереть? Почему не сдал тем нелюдям, которые сотворили с ними это? Тогда Рюноске подумал, что они наконец получили награду в лице их спасителя за все тяжести и лишения, которые они пережили. Но почему Дазай-сан не признает его? Почему не видит, как он старается? Как он становится сильнее с каждой тренировкой? Почему он называет его щенком, но не видит этой собачей преданности? «Не лезь ко мне под одежду, залезь мне в душу». Весь таз обожгло, словно огнем. Этот жар прошелся по всему позвоночнику и растекся раскаленным железом в каждую клеточку хрупкого, разбитого тела. Грубые толчки вбивали колени и грудь в пол, руки Дазая больно сжимали затылок за волосы и продавливали позвоночник вниз, пытаясь, наверное, сломать его. Рюноске в этот момент чувствовал каждое движение, каждый вздох, каждое сжатье. Он чувствовал чужое тяжелое тело сверху своего. Чувствовал крепкие руки и горячее дыхание, опаляющее загривок. Он чувствовал капли пота, стекающие по ногам и капающие на копчик; крепкий, горький, густой запах перегара и крови. Каким бы жестоким, грубым не был Дазай-сан, он не бросил его. Не бросил его сестру. Он не выбирал себе спасителя, но не мог и позволить себе желать о лучшем: Дазай спустился к ним, как проведение, и затащил в свою жизнь, где твои руки не замерзают в холодных стенах, а греются в чужой крови. Его тоже можно понять. Дазай-сан был, конечно, старше Рюноске, но недостаточно взрослым для такой работы. Нельзя было видеть в нем лишь монстра, лишь душегуба и бездушное оружие убийств. Оружие не перевязывают бинтами. Бездушный монстр не будет мило улыбаться Гин и учить ее твердо держать в руке пистолет. На самом деле Акутагава надеялся, что когда-нибудь Дазай его заметит. Заметит то, что парень никогда не говорит о своем начальнике плохо. Никогда не подставит, не ударит в ответ на насилие. Если его ударят в правую щеку, только для Дазая он подставит левую. Если его будут насиловать на холодном полу подвала, он стерпит. Он не умеет любить кого-то кроме сестры. Он не знает милости от других людей. Но он видел подобранных с улицы псов; видел, как они преданы своим хозяевам и готовы порвать глотку любому, кто хоть как-то обидит его владельца. И он тоже готов. Акутагава чувствовал абсолютно все, но не понимал, почему ему причиняют боль. Он же так старается, так хочет заслужить хоть немного признания, тепла… «Ну, пожалуйста». … и вкусного супа для сестры. Использовали, снова душу открывать. И давно потеряв веру, нет спокойствия внутри, Так хочу обнять тебя и утонуть в твоей любви.