Первая ночь

- Прячешься? Владимир… ты прячешься от счастья, когда оно уже здесь, в твоих руках? В темноте конюшни, овеянной влажным ароматом сена, конским потом и летающими в воздухе былинками, в свой первый свадебный день, барон Владимир Корф говорил с покойным отцом. Появления Иван Ивановича, столь редкие теперь и столь нужные, стали той отдушиной, тем спокойным, но полным уверенности напутствием, которое всякий сын желал бы получить от своего отца. - Владимир, где твои манеры, право? Ты поступаешь дурно оставляя Анну одну среди гостей. - Она теперь хозяйка этого дома, она отлично справляется с и приемом и с новоиспеченными родителями. К тому же гости наверняка уже разъехались, я вежливо раскланялся с последними из них, - молодой барон говорил, будто чеканил слова. Рукою затянутой в белую ткань перчатки он рассеяно поглаживал теплую гриву коня. - Ей Богу, как ты порою бываешь жесток! В такой день! В день вашей свадьбы! - Вот именно, отец. В день нашей свадьбы, - тонкая линия губ отразила мгновенье душевной боли. Владимир отстранился от скакуна и перевел взгляд на отца. – Мог ли я желать чего-то большего? Есть ли у меня право на эту любовь. - Володя, ты поклялся перед иконой, Бог свидетель, ваш союз - желание двух любящих сердец. К чему сомненья? - Я не могу, понимаешь. Я-не-могу, - прошептал барон, стягивая перчатки и чуть ослабляя ворот свадебного облачения. - Ты сомневаешься в себе? Или в Анне? Разве ваши чувства не подверглись испытанием, разве … - Довольно, отец. Ты не понимаешь, меня не страшит жизнь с Анной, я представлял это себе тысячи раз, но… не знаю поймешь ли ты меня…такие разговоры. Это недостойно, я знаю. Но я просто не могу прийти к ней. Что я скажу? Буду ли я смешон в ее глазах? Не причиню ли страданий? Сумею ли подарить ей счастье? - Ааа, вот в чем дело. Мальчик мой, я понимаю. Я все понимаю. И здесь я больше не твой советчик. Ты не обидишь Анну. Ведь ты обещал ей, а обещанье данное дворянином следует выполнять. Ты причиняешь ей страданья лишь тем, что не открываешься ей. Ты достоин любви, помни об этом. Помни. Как только призрак исчез, исчезло и наваждение, что сковывало меня. Прочь из конюшен, ближе к огню и свету, в поместье которое теперь стало домом по-настоящему. Туда, к ней, меж тысячей огней свадебных свеч, тяжелого запаха хмеля и меда, дурмана сладких цветов и белоснежного пятна ее платья. Только ноги тяжелеют, так что несколько ступеней крыльца преодолеваю не взлетом: тяжелым ходом. Хор певчих из церкви все еще звучит в голове, а в лестных поздравлениях, улыбках и дружеских объятиях этого вечера я утопаю. Я следую к ней. Следую к ней ни как ее барин. Ни как ее названный брат. Не прикрывшись маской безразличия и оттого уязвимый в своем чувстве. Я иду к ней как ее муж перед Богом и людьми. И я по-прежнему ее боюсь. Боюсь этой власти надо мной. Боюсь, что не будет ее, не будет и жизни для меня. Власть, которой Анна владела надо мной и даже не подозревала о ней толкала меня на безумства. Теперь я вижу это ясно. Правду ли рассказала Сычиха? Существовало ли проклятье Долгоруких? Хотел бы я верить, что именно проклятье, а не мои решения, ошибки, спесь отдаляли нас друг от друга. Любить и не быть в силах соединить свою жизнь с любимой, что за мука. Почему даже теперь я не могу поверить… - Владимир? А где это вы пропадали? – Анна показалась в коридоре и приблизилась ко мне. - Гулял, природа сейчас чудо как хороша. - Ночью, перед самым рассветом? – она улыбнулась мне и я улыбнулся в ответ. Мрачная хандра не смела поднимать головы в присутствии этой молодой особы, она пряталась и боялась ее. Если я лишь иногда выступал защитником Анны, то она была моей хранительницей уже давно. Я искал в лице Анны малейший признак страха либо же волнения, которые я знал, парализуют мою волю, но… не находил ничего. Все также спокойна и приветлива. И так хороша! - Именно, именно дорогая Анна, - я вложил ее маленькую ладошку в свою руку и мы чинно прошествовали к спальне. Спальня. Наша ночь. Анна чуть приоткрыла дверь и прислонилась спиной к резному дереву. Дыхание свеч в комнате высветило аккуратно убранную постель, полог заботливо откинут, но спущен. Варвара и девушки украсили нашу комнату просто, но искусно. - Признаться, пока мы ехали к церкви, я все гадал, а не сбежишь ли ты от меня, не прикажешь ли кучеру вернутся? – я говорил это не с упреком, и вовсе не в насмешку, зная, что она верно истолкует мои страхи, отчасти я хотел знать сомневалась ли она в свою очередь во мне. Если бы не обряды, я бы никогда не отпустил ее в отдельном экипаже. - Но ведь ты сам обещал найти меня, помнишь? К тому же я бы никогда не смогла поступить так. - Верно. У вас, Анна, слишком добрая душа. Зачем, зачем я снова толкую с ней так словно мы старые добрые друзья. - А вы, Владимир, так долго скрывали свою, что я уж было начала подозревать, что и нет ее у вас вовсе. Я снова ловлю ее улыбку адресованную лишь мне. Так долго боясь неверно истолковать ее слова, ее нежное обращение со мною, что желаю прикосновением подтвердить реальность моих грез. Подхожу ближе и едва склоняюсь над ее лицом, как нас окликает Григорий. Он выныривает из темноты коридора раскрасневшийся и отчего-то запыхавшийся. - Барин, не извольте гневаться, да только у ворот цыганка. Все господ кличет, уж как гнали, да все не уходит, бусурманка, - Григорий оправляет сюртук, но сегодня вряд ли кому-то стоит опасаться моего гнева. - Ступай, я выйду к ней сам, - отсылаю его и почти разворачиваюсь, но меня мягко останавливают. - Нет, постойте, Владимир, я иду с вами. Вот опять вернулась та Анна, что когда-то провела нас в поместье Забалуева, та что целилась в меня из пистолета, та что рвала в клочья все мои мольбы долгие годы одним лишь этим резким тоном. - Это небезопасно, я пойду один. - Вы боитесь, признайтесь, вспомнили о проклятье Долгоруких? Ну что ж, видно цыгане и вправду ходят увидеть молодоженов, - снисходительно говорит она. Отпускает меня и быстро идет к парадному, даже не замечая, как осыпаются на гладкий паркет цветы с ее платья. Что мне остается делать как не следовать за ней? На пороге и вправду цыганка, старая и сгорбленная, ее темная шаль в хвое и прелых листьях, хотя им неоткуда взяться сейчас. Она что-то бормочет себе под нос и лица не разглядеть под спутанными космами черных волос. Налетает холодный резкий ветер, фата, что все еще на Анне, льнет ко мне и морской пеной собирается у ног, я отвлекаюсь чтобы подобрать ее и не дать споткнуться моей суженной. - Вы что-то хотели? Может быть воды или крова? – спрашивает Анна, ступая в белой атласной туфельке на холодные плиты парадного, она протягивает руку к старухе и я едва сдерживаю себя чтобы не оттолкнуть ее. Да, цыгане, котором мой отец разрешил жить в лесу, много помогли нам, они укрывали Анну, затем не выдали цесаревича, но веры людям подобного толка нет и среди них найдутся подлецы. - Не просить пришла, а дать, - голос у цыганки хриплый. Ее рука выныривает из под многочисленных лохмотьев и протягивает Анне яблоко, красное словно кровь. – Подарок, - произносит старуха и ковыляет со двора. - Смотри, оно так сладко пахнет! – она протягивает подношение мне. Детская непосредственность Анны, ее радость столь простому подарку, будят странное чувство во мне. Если я готов быть ей мужем, то готова ли она быть женой мне. Понимает ли она, на что согласилась, переплетая наши жизни в одну, общую. - Да, отличный подарок, намного лучше столового серебряного набора подаренного твоими новоиспеченным отцом, или гобелена, что прислало его высочество, но только прошу, не ешь его, - говорю, я и добавляю, словно забавную шутку: - Давай его сохраним. Попросим Варвару законсервировать его для нас. Переливы смеха заливают весь двор, она не выпускает яблоко из рук и следует в дом, почти бежит обратно в нашу спальню и, конечно, я догоняю ее, вовремя останавливаю у самого порога легко поднимая на руки. - Глупенькая, неужели ты хотела сама зайти в эту комнату, нет, так решительно не пойдёт, - я слегка подбрасываю ее, и несу, как пушинку в блеске белоснежных волн, очень аккуратно опуская на оттоманку рядом с постелью. - Владимир, вы несносны! – восклицает она перекатывая яблоко в руке. – Ну что за прихоть консервировать одно-единственное яблоко! Варвара нас на смех поднимет. - Одно, зато какое! – парирую я, и устраиваюсь подле нее, но наш смех стихает и Анна все же кладет плод на поднос с графином. - Я…давно хотел сказать вам…, - перехожу на серьёзный тон, и боясь спугнуть ее, беру ее ладошки в свои руки. - Что? Что вы хотели мне сказать? Неужели очередные дурные вести, - ее лицо, мгновенье назад бывшее таким беззаботным, окрашивается насторожённостью. - Дурные вести кончились, а вот мои дурные манеры все еще остались, - кажется, я сейчас начну запинаться, мне сложно облечь в слова мысли, мысли которые необходимо озвучить, чтобы избежать ошибок. А ошибок, которые могут вновь испытать наши отношения, я больше совершать не намерен. – Я хотел сказать вам, что эта ночь…вы можете провести ее здесь, одно только ваше слово и я… - Боюсь, Владимир Иванович, я вас не понимаю... - Я лишь… словом мы вовсе не обязаны проводить эту ночь как супруги. Я произнес это. И сразу же свечи загорелись ярче, а делать вдохи стало все легче. Терзаясь еще до свадьбы я никак не мог найти в себе силы заговорить про то, во что муж должен посвящать свою жену. Но Анна… лишь недавно в ней зародилось ответное чувство, что если мои действия разрушат хрупкое равновесие в мою пользу. Я не хочу и не смогу принуждать ее, видеть, что она совершает что-то из-за чувства долга будет не-вы-но-си-мо. - Вы хотите сказать, что уйдете сейчас, Владимир Иванович? – вкрадчивые слова, что как бусинки рассыпаются и плывут по воздуху нагревая его, они касаются моей кожи, они пробиваются сквозь любую преграду. Что-что-что. Что мне сказать ей. Анна отворачивается от меня, но не отнимает рук. - Вы не отказали Лизе, вы сами решили, что Полина будет… - Остановитесь, Анна! Не стоит сегодня говорить об этом, - я не знаю, не понимаю, как опускаюсь на колени, словно заново вымаливая прощенье. - Но отчего же? Вы хотите оставить меня одну, и я имею право говорить с вами о ваших же поступках. - Да, имеете, но сейчас они здесь не при чем, я сказал это потому что думаю о вас, слышите? Только о вас. Она посмотрела на меня и взгляд пригвоздил меня к месту, так мало любви и так много холода. - Ну так идите же, идите, Владимир, зачем же барону стоять весь вечер на коленях? – она добивала меня, кидала меня в жернова своих слов и они перемалывали мои чувства, сминали их, я буквально слышал их хруст под напором злых фраз. Я поднялся. Анна оставалась неподвижна. Обойдя оттоманку я позволил себе отколоть шпильки ее прически и сняв фату, отбросил ткань. Все производимые действия кажутся мне величайшим преступлением, но я снова оказываюсь перед ней на коленях и на сей раз снимаю ее туфли. Сначала высвобождая одну ножку и тесного сукна, затем вторую. Я уже терял голову в ее присутствии, в тот вечер, который хотелось не стереть, а выжечь из памяти. - Я солгал тебе, - говорю я, обвивая рукой ее талию и перенося с оттоманки на постель, укрывая нас в темноте плотного тяжелого полога, путая свои ноги в шелке ее платья и замирая, слегка отстраняясь чтобы угадывать черты ее бледного лица. – В день нашей помолвки я обещал тебе, что больше никогда не причиню тебе боли, Аня, Анечка, сегодня это не в моей власти. - И пусть, пусть, я верю тебе, - она прошептала эти слова так близко у моего лица, вызывая агонию и дрожь. Я приложил голову к ее груди вслушиваясь в биение сердце. Мое мчалось галопом, ее тихой рысью. Если бы я мог скрыть ее ото всех, запереть все двери, все окна, никуда не выпускать ее из поместья, запереть все бальные туалеты и выкинуть ключ, тогда мое сердце было бы спокойно. Достаточно лишь ее смеха, ее чтения, ее взгляда, наших прогулок. К чему мир, если она рядом. Я готов открыть ей все свои секреты, страхи, но как сказать то, что я не знаю, как любить? Лиза была приятна мне, но я никогда не любил ее, я был обходителен, предупредителен и осторожен с ней. Полина была нужна мне, потому что в тот вечер мне нужен был хоть кто-то, с ней я был груб, возможно жесток. - Ты должна пообещать мне, пообещать, что скажешь если я буду неприятен тебе. - Хорошо, - она согласилась и мои глаза уже привыкшие полумраку впитывая каждый взмах ее ресничек, она лежала в моих объятых, доверившись, но не обнимая в ответ, боясь и замерев, как испуганный зайчонок замирает почуяв гончих. - Но ты тоже должен будешь обещать мне, что будешь говорить со мной, что ты подскажешь мне что следует… - Нет, Анна, тебе ничего, ничего не следует делать, забудь думать об этом, я никогда ничего не попрошу, - и словно подтверждая свои слова я запечатлел короткий поцелуй в уголке ее губ. До этого я даже не ощущал, как тесно на самом деле соприкасаются наши тела, как неотвратимо близко мы к друг другу, как кольца на наших пальцах говорят мне: «бери, теперь это все принадлежит тебе, только руку протяни». Я был так слеп, что едва не проглядел свою любовь, я столько лет топтал, унижал, душил свою влюбленность, что как слепец вдруг обретя способность видеть все никак не мог насладится столь щедрым даром. Даром любить и знать, что это чувство взаимно. Отец знал, что не ее положение отталкивает меня, но ее равнодушие. То, что она смотрела на меня и не видела во мне меня. Кто я был для нее? Мрачная тень, что навивает лишь страхи в доме? Когда мы перестали быть детьми и общие шалости сошли на нет, она боялась даже в библиотеку зайти, пока я был там. Названный брат, который относился к ней хуже, чем к дворовым? Да, я сыпал приказаниями, но я никогда и мысли не допускал, чтобы ее нежные руки чистили мои сапоги. Это было игра, дурная, злая и безвкусная, как и я в ту пору. Когда тогда, в первый раз я приказал ей нанести воду, и она и вправду отправилась в своем красивом легком платье взваливая на себя коромысло, разве я не кинулся за ней, объяснятся и споря до хрипоты. - Скажи ты помнила меня, - спрашиваю я все еще кружась в вальсе собственных мыслей. – Когда отец читал мои письма, когда я слал гостинцы домой, когда был ранен, ты помнила меня? - Я помнила, - она чуть шевельнулась в моих объятиях и я инстинктивно сжал руки крепче. - Но я не думала о тебе. К чему говорить об этом, все это в прошлом, теперь мы вместе и я с тобой. - Пока не прогоню? - Пока не прогонишь.