You made me suffer

Айди - найтивыход Audiomachine - open your eyes ______________ — Не трогай. Женский голос властный, жёсткий, в котором не слышится ни стыда, ни какой-либо совести. Да и что он вообще ожидал? В том-то и дело, что не стоило даже ожидать чего-то. Однако в ещё уцелевших частичках его сердца, которые остались целыми и не разорванными в клочья от удручающей боли, теплилась надежда, что девушка, стоящая перед ним сейчас, способна хоть на какое-то проявление совести. Хоть на какой-то намёк. Теплилась та самая спасательная надежда в его душе, что в ней ещё живет тот самый свет, который он в ней заметил ещё с самой первой встречи. Несмотря на её суровый и циничный характер. Луис всегда умел видеть в жизни нечто большее. Однако он всё равно испытал всю горечь несправедливости на своих плечах. Клементина словно статуя перед ним сейчас, что вызывает в нём саркастичную усмешку. Другого он и не ожидал от неё, даже на те отголоски надежды. Она холодна, как лёд. А он жёсткий, не такой, каким она видела его в последний раз прежде, чем уйти. Она отбрасывает его руку, которой он схватил её за запястье. По коже обоих пробегает разряд из мурашек возникших от столь неожиданной встречи спустя пару лет. Клементина надеялась, что больше никогда не встретит его в своей жизни, и всё, что было, останется в прошлом. Но, увы, судьба часто загоняет людей в тупик. Подчиняя своей власти и вновь заставляя встречаться тех людей, между которыми была поставлена точка невозврата ещё давно. Этот голос… Как давно он его не слышал. Несмотря на ненависть, в его сердце всё равно промелькает та небольшая разрядка тепла. Она возникает только у тех, кто искренне любит. Неужели в его сердце до сих пор живут отголоски любви? Тогда Луис ощущает себя ещё большим идиотом и однолюбом, которым он был всегда. По этому девичью голосу — без разницы, грубому или весёлому — он сходил с ума раньше, а она сама казалась ему богиней во плоти. Но только не сейчас. Сейчас уже почти ничего не осталось, ведь душа разорвана на части, в клочья. Разбитые частицы нельзя скрестить воедино. Никогда. И за это он ненавидит себя. За то, что он из весёлого беззаботного музыканта превратился в равнодушный холодный силуэт. Он ненавидит жизнь, которая слишком несправедлива обошлась с ним. Ненавидит её, стоящую перед ним и бросившую его одного. Как раз в тот самый момент, когда он так сильно в ней нуждался. — Скажи, ты хоть что-нибудь помнишь? — в его интонации не осталось той теплоты. Осталось лишь презрение наравне с интересом в адрес этой фигуры, которая заметно сжалась, как бы ни пыталась это скрыть. — Помнишь, как мы впервые встретились? Тогда я первый рассмотрел в тебе нечто большее и полюбил, наплевав на всё. Она смотрит на него с вызовом, хотя в глазах мелькает страх. Именно то самое чувство, которое так сложно скрывать. Её дыхание перехватывает из-за того, с какой несвойственной Луису интонацией он произносит все эти слова. Впервые она видит его таким холодным. Сулейман никогда не был таким. Однако жизненные обстоятельства способны сломить любого. Как и любовь, которая сначала греет душу и сердце, а потом рвёт их на куски. Её взгляд цепляется на биопротезы* на его ногах, которые он всё же смог себе позволить. Несмотря на то, что произошло, у него хватило сил и упорства позволить себе эту роскошь, встать на ноги и построить крупный бизнес. Это всегда было его призванием. Музыка сохранилась в его душе больше, как обычное хобби. Та авария… Она всё изменила. Вспомнив об этом, сердце Клементины делает пронзительный удар. Именно этот поворот судьбы разделил двух любящих людей. И каким Луис был жалким без своих ног тогда, и какой он значимый и успешный директор крупной компании сейчас, в которую она и пришла, решив простажироваться. — Помнишь, как мы бросались друг в друга снежками или валялись в осенних листьях? А помнишь, как я посвятил тебе песню? — Не надо, перестань уже говорить мне это! — говорит она, на глаза наворачиваются слёзы. Больше всего она хочет, чтобы он замолчал, не говорил ничего, ведь слушать его — лишь боль. — Думаешь, я хотела бросать тебя?! Ей пришлось это сделать. Так она находила себе оправдание. Тем не менее, несмотря на холодность и сдержанность её характера, она долгое время места себе не находила. Всё тело рвалось вернуться к нему, но она понимала, что лишит важного, в первую очередь, саму себя — счастья. А она слишком уважает себя, чтобы поступать так необдуманно. Даже когда это поистине близкий ей человек. — Однако бросила! Бросила меня! — восклицает он, ненавидя за то, что проявляет перед ней слабость. Когда-то и он был перед ней. Когда-то и он плакал, а её это даже не трогало. Даже не помешало ей передумать. И Луис чувствует власть и наслаждение, видя её сейчас такой уязвимой. Такой же, каким когда-то был он сам. Луис проклинает себя в очередной раз, когда в голове вновь начинают мелькать обрывки гадких, болезненных воспоминаний с того самого дня, когда всё это произошло. Когда ушла она. — Нет! Нет, пожалуйста, не уходи! Мы найдём выход, мы справимся! Я без тебя не смогу, Клем! Он кричит. Молит. Плачет. Слабак. Жалкий слабак перед ней, который точно не справится сам. Он готов сделать всё возможное, лишь бы она осталась, но юноша даже встать не может с чёртового инвадидного кресла, которое намертво приклеило его к себе. Это кресло, как какое-то проклятие, взвалилось на его плечи. И парень не может даже подняться и крепко прижать её к себе, бесконечно обнимая и не думая отпускать куда-либо. Сердце готово разорваться от тоски, боли и беспомощности. Оно точно сейчас не выдержит и разорвётся. Да и Луис не удивится, если так произойдёт, ведь такую боль он не ощущал даже тогда, когда узнал о том, что лишился своих ног после пережитой аварии. — Почему та авария произошла именно с нами? — по её щеке стекает слеза, когда она смотрит на инвалида перед собой. Нет больше того парня, который пленял её. Впечатлял. Радовал. Ей жаль его, безумно. Но ещё больше жаль, что это случилось именно с ними. — Луис, я не могу. Просто не могу. Она отворачивается. Смотреть на него сейчас — отдельный вид мазохизма. И пусть сейчас она ведёт себя, как трусиха, но она не может. Просто не может. Иначе чувства точно возьмут верх над разумом, даже когда она научилась это профессионально подавлять. В её душе осталось лишь отвращение с болью. Её хватило на первые три дня. Больше она не может и ненавидит себя за то, что делает. Это всё может сулить лишь о том, что она никогда не любила его по-настоящему. Никогда бы она не покинула его, будь любовь в её чёрством сердце настолько могучей. Но она могучая. Более чем. И есть даже сейчас. Что-то всё равно осталось, но именно та могучая любовь была к этому человеку раньше. К человеку, который бегал с ней под дождём за руку, таскал на спине и рассказывал свои глупые шутки. Она сжимает пальцы. Нет. Она не позволит чувствам взять верх. — Я не могу, — говорит она. Твёрдо, жестоко, безэмоционально, как будто всё, что было между ними — лишь шутка. Глупый розыгрыш. Она всё же оборачивается, чтобы хотя бы достойно закончить эту историю. Эти два человека, взрослые люди, простречавшиеся около семи лет, стоят в квартире и смотрят друг на друга настолько пронзительно, что всё сейчас обратится в прах. Кажется, что те светлые семь лет были за гранью фантастики, а сейчас грань эта сломалась. — Умоляю тебя. Прошу, останься. Ты же любишь меня. У меня больше никого нет. Я не смогу без тебя, — плачет Луис. Действительно плачет, и своей болью больно пронзает сердце Клем. Его трясёт, сердце точно сейчас разорвётся на осколки из-за этой сжирающей грудную клетку тоски. Всё было хорошо. Любовь настигла их и долго не покидала возлюбленных, если бы жизнь не перевернулась в другое русло. Теперь Луис не тот весёлый мальчик-музыкант. Теперь он инвалид, который прямо сейчас умоляет её остаться. — Я люблю тебя прежнего, — говорит она, включая нотки уверенности в свой голос. — Того весёлого, жизнерадостного парня, который всегда мог меня рассмешить. А сейчас передо мной лишь сломленный инвалид. Я понимаю тебя, понимаю твою боль, поэтому прости меня, Луис. Но я заслуживаю большего, чем всю жизнь заботиться о калеке. У тебя есть Марлон. Он позаботится о тебе лучше, чем я, — говорит она, всё так же жёстко, но любой человек заметит это проскользнувшее отчаяние в её голосе. Она всегда умела контролировать свои чувства. Но даже сейчас это не так-то просто сделать. Луис всегда заставлял её добреть и смягчаться. Никому прежде этого сделать не удавалось, потому что Клементина не позволяла никому это сделать. Кроме него. Того, кто заставлял её отбрасывать эту маску холодной леди и позволять любви вскружить голову и объятиям греть тело. А сейчас Луис инвалид. И слышать эти слова, словно ковырять рану внутри. Его сломали. Окончательно. И он никогда не будет таким, как прежде. Он будет одинок, и только его лучший друг Марлон будет ему помощником. Последний раз смерив его взглядом, она, взяв чемоданы, молча уходит. Под его отчаянный крик. Он действительно прокричал сейчас на своей коляске ей в след, словно принимая последнюю попытку удержать эту девушку. Но всё тщетно. Не описать словами, как он любил её. Всегда любил и сейчас любит, даже с каждым новым вздохом, разрывающим лёгкие. Никогда никто не смел влиять на неё криками или слезами. Луис единственный. И вновь исключение из правил. Тогда он полюбил её. Ещё в школьные годы. Принял такой, какая она есть. И проскальзывает чувство, что он был всегда тем единственным, кто любил её больше всех на свете. «Я так не могу». Единственная мысль крутится в её голове. Она хочет освоить какую-нибудь работу, закончить университет, построить возможную семью, если будут позволят финансы или обстоятельства. Клементина просто хочет быть счастливой, а не служить вечной нянькой для Луиса в их скромной квартирке. Мысли эти поистине чудовищны. Но это реальная жизнь, которую она так ненавидит. Это не детсткая сказка, где принцесса готова принять своего человека любым. Спустя две минуты она заходит вновь и забирает остатки, а Луис лишь сидит в своём грёбаном кресле. Не шевелясь. Не дыша. Вообще ничего не делая. Даже не смотря на неё. Струны души порвались, они больше не играют ту красивую мелодию. Сейчас в его душе играет лишь душераздирающий оркестр. — Умоляю тебя… — шепчет он, когда она, забрав оставшуюся сумку, громко хлопает дверцей, пока окончательно не передумала. Пока ноги вновь не принесли её к нему и она не обняла его так крепко, как только может. Так нельзя. Невозможно. Это буквально самоунижение, если она сейчас вернётся. Другого шанса уйти больше не будет. Она любит его. Любит так сильно, что слёзы в подъезде всё же льются из её глаз, разрушая защитную плёнку на чёрством сердце. Теперь она уже рыдает, но всё ещё идёт к машине. Она больше не счастлива. И не сможет быть счастлива, нянчась с Сулейманом и слушая его извечную боль. А всё потому, что ей хватает своего душевного негатива. И она не хочет, чтобы в её окружении был кто-то такой же, как она. А Луис по-прежнему сидит. Примерно минут тридцать назад она уехала. Осознание больно режет душу, от которой и так ничего не осталось. «Она не вернётся». И не за что больше держаться. Как он будет жить дальше, будучи калекой? Почему это должно было произойти именно, чёрт возьми, с ним? — Клем… Клем… — лишь имя только что ушедший девушки непроизвольно срывается с его уст. — Помнишь поцелуи на заброшке? Помнишь, как мы целовались в пустом школьном кабинете? Помнишь, как я рыдал в тот злополучный день, умоляя тебя остаться? — Перестань! — она затыкает уши руками. Она действительно делает это, лишь бы не слышать это всё. А в сердце его остаётся лишь безжалостность. И он подходит ещё ближе, почти вплотную. Даже когда он шепчет, ей всё равно прекрасно слышится каждое слово, словно это какае-то наказание за то, что она сделала. И тут Луис уже не может остановиться. Тьма внутри его разрастается гораздо быстрее, нежели остатки света. — Всему виной лишь ты. В моём несчастье, в моей ужаснейшей боли. Но стоит сказать одно: мне не дала загнуться та внутренняя сила, которая всегда жила во мне. Именно благодаря ей я смог чего-то добиться. Ты ведь была уверена, что я ничего не добьюсь, так? Что я вечно буду беспомощным нытиком? — Я никогда так не думала, — шепчет она, словно пытаясь уверить в этом не только его, но и себя саму. — Прекрати. Кто бы действительно мог подумать, что Луис встанет на ноги? Спасибо Марлону, который, в отличие от некоторых, никогда не думал бросать Луиса. Даже когда за Сулейманом приходилось присматривать, как мамочке. Её слово «прекрати» что-то переворачивает в его душе. Однако это ничто по сравнению с тем желанием, когда он хочет вновь высказать ей всю свою боль. Чтобы она слушала, умоляя перестать, а он упивался её беспомощностью, словно хищник над над добычей. — Запомни маркеры в таймлайнах, поцелуи в партарах, осенние дожди, мы в листьях в грязном снегу, оббиты ладони о стену, фляга и старый портвейн, разлитый в слезах по коленям. Из её глаз вырываются слёзы. Она не хочет это слышать, потому что это слишком драгоценные воспоминания, это слишком невыносимо. Это словно пытка: слышать от него подобное. Она бы ни за что его не бросила, никогда, не став он калекой, о котором нужно заботиться. Потому что она никогда ни о ком не заботилась, кроме себя. — Я сломаю тебя, Клементина, — произносит он, выдыхая эти слова ей в лицо, отчего по плечам пробегают мурашки, а колени подкашиваются. — Если ты хочешь работать у меня, несладко тебе придётся, поскольку директор компании здесь я. Ты единственный человек, кого Луис Сулейман полюбил, и я сделаю всё, чтобы тебе пришлось несладко. Сделаешь хоть что-то не так — мигом уволю. Потому что ты сделала меня таким, бросив меня. Забрав с собой моё сердце. Он разворачивается и уходит из кабинета, в котором он всегда устраивает приёмы новым людям, желающим работать в его компании. Оставляет заплаканную девушку одну, а ноги сами несут его куда подальше. Он словно забрал с собой и весь воздух, который был, заставляя стоящую Клементину задыхаться. Я сломаю её. Заставлю её страдать. Как она заставила страдать меня когда-то.