Bon matin.

Медведева по кухне не скользит — танцует. Босые стопы беззвучно переступают, опускаясь строго определенным образом. Тело, как само собой разумеющееся, подстраивается в пластичной грации. Играет пёстрая улыбка в искрящихся кофейных омутах, сверкает золото на кончиках ресниц. Она купается в солнечном свете, одетая в одну рубашку и само утро. Женя - пропорциональное воплощение жизни, и женщине совсем не стыдно осознавать себя подвластной этой красоте. Всё равно, что быть рабом искусства, только у него, в отличии от девушки, губы ледяные, мертвые, пепельные. Танцевальную выправку видно сразу — в развернутых плечах, в идеальной осанке, в покоривших гравитацию движениях. Шатенка, пойманная настроением, хороша. Хороша настолько, что оторвать взгляд означало бы совершить преступление. Непростительное и громкое, по отдельной статье судимое. Тутберидзе прячет улыбку за выточенными, кажется, изо льда пальцами, и думает, что не так уж сильно она голодна, ведь до мимолётного порыва вдохновения спортсменка усердно гремела посудой. В одной из любимых арий младшей белокурая не может разобрать ни слова, но сладкий напев заставляет свербеть кости. Расцветающее возбуждение, будто сирень знойным майским утром, гудит в крови, рисуя перед глазами непробудную пелену. Напев, что точно о любви, подталкивает думать лишь о страсти огненной, запредельной, книжной, почти нереальной. Этери не замечает, как поднимается, цепляет порхающий силуэт, глядя отчасти слепо, дыша кончиками губ, часто, но едва-едва. И фигуристка плавится, подобно глине в руках гончара. Первый поцелуй гасит привычную чужому уху музыку, переводя ее в другой диапазон — стоны. Они вместе одиннадцать лет, но женщина не устает делиться с воспитанницей своим обожанием. Та припадает к тонким кистям, ласкает запястья, клеймит багровеющими следами острые ключицы. Низкий, чуть хриплый голос, с вырвавшимся тяжёлым вздохом прокатывается дрожью вдоль позвоночника, когда Женя, держась одной рукой за скрытую под полосой ткани шею, требовательно тянется к губам напротив, окончательно теряясь в реальности происходящего. Кофе стынет в чашках и стыдливо прячется за молочной пенкой, пока двое сливаются душами: отдающаяся, бесстыдно легшая грудью на кухонный стол Медведева, и жадно берущая, горячо покрывающая мокрыми поцелуями рельефные плечи блондинка. Ведя ладонью по узкой спине, скомкав шёлк на пояснице, Этери не может налюбоваться тонкой кожей, усыпанной озорными веснушками и родинками, словно ночное небо звёздами, влажной испариной, блестящей в пылких лучах. Девушка закусывает язык в попытках загасить бьющийся на волю вскрик, сжимает до побеления в костяшках кулаки, то смыкаясь, то смиренно расслабляясь, когда женщина двумя пальцами плавно и до упора скользит вглубь юного тела, а следом наружу, рвано, почти целиком, дразня отсутствием ощущения наполненности, отчего фигуристка изнывает в одной ноте, непроизвольно выгибаясь в стремительных поисках продолжения. В затуманенных глазах Тутберидзе хищный триумф, когда она отслеживает этот момент. Нарочно тянет, слегка надавливая на промежность, невесомо касается рядом, заставляя подопечную горько всхлипнуть. Обе кружатся на лезвие сознания, терпят, но продолжают изнуряющую пытку, испытывая сладостное, почти мазохистское удовольствие от пасторали утра. У них так редко выпадает возможность не спешить. Любить друг друга, высыпаться, ходить полуголыми по квартире, неторопливо варить кофе, по-детски переглядываться и просто наслаждаться временем, проведённым вместе. — Тери-и, — Медведева цедит сквозь зубы, запрокидывает голову, смотрит через плечо своими невозможно бездонными глазами. Кудрявая видит, как резко они распахиваются, а губы трепещут в немой мольбе. — Пожалуйста!.. — сдаётся под напором тупой боли, что доставляет туго завязавшийся под рёбрами узел. Она врывается в сжавшееся тело безжалостно, вбивает в стол до протяжного воя, вцепившись в небрежную косу из шоколадных волос. Вынуждает выкрикивать имя в голос, сжиматься, повиснуть на столе, закатывая карие от продленного оргазма, пока блондинка невидяще пялится на сведенные лопатки и содрогающийся в агонии переполняющих чувств корпус. — Моя девочка. Та становится на колени, оглаживает по внутренней стороне бедра, оттягивает в сторону ягодицу. Женя покрывается мурашками и прерывисто хватает ртом воздух, когда внизу её опаляет жаркое дыхание. Жалобно ноет, стоит языку мажущим движением пройтись вверх-вниз, провести влажную дорожку до крестца, оставляя полыхающий след. Обмякшую фигуристку выламывает. — Люблю, — Этери целует её в шею, прикусывая разгорячённую под сырыми пятнами кожу. — Люблю тебя. — Я тебя больше, — становится ответом охриплое бормотание. Стоит признать, в смятых остатках рубашки Женя диво как хороша. Безвольно дрожащая поперёк столешницы, не имеющая силы приподнять даже голову, обнажённая телом и душой. Беззащитная, будто маленький уличный котёнок. Женщина лишь улыбается собственным мыслям, тычется лбом и трется щекой об оголённую спину, готовая заурчать от прилива удовольствия, смешанного с необузданными счастьем. Увлечённо играет пальцами с ребрами младшей, гадая, не наставила ли она сегодня синяков на боках — все-таки, угол у стола жестковат. — Не-е-ет, — судя по тому, как резво дергается и ругается девушка — обошлось. — Перестань, — надменно фыркает Медведева, когда ей наконец удается отбиться от щекотки, и плавным движением съехать вниз, в подставленные руки, оказываясь прямиком в объятиях. Во взгляде пляшут черти. Спортсменка почти навесу, голос её — шелк и бархат, тьма и бездна, овеществленная ласка. Тутберидзе идет на этот голос сама, позволяет ему вести себя, и доверяет так, как доверяют только любимые. Они целуются, греясь друг о друга, лениво утопая в рассвете нового дня.

Одной — вести двоих,

от начала — до конца,

как в танце.