Святые

Ошибки рассыпались на слова, фразы и запятые. Каждая ниточка вела к чему-то предопределенному. Я всегда знал, что вы — на самом деле святые. Эол Ветер. героиновые страницы

Мы святые, детка — прячем за шляпами нимбы, за спинами крылья; Прячем во внутреннем кармане пиджака кольт одиннадцатого года. Да, детка! это мы заказываем здесь погоду и выпивку, Шлюх и политику — разницы нет, дело в цене только… Отпускается без рецепта — Блеск Бриолина

Император — Ты понимаешь, что будет? — Дофламинго трясет Роси за плечи, впиваясь пальцами в жесткие, почти острые перья. — Ты. Понимаешь? — Да… — Выдох оседает облаком пара на очках, и Дофламинго видит улыбку. Как всегда непонятную: то ли неуверенную, то ли глумливую. — Беги. И он бежит, так, словно за ним гонится Морской Дьявол. Бежит с проклятого Миньона, сжимая зубы от злости. Бежит, оставляя брата на растерзание собакам Дозора. Предавая без предательства. Он знает: так надо. Так сказал Роси. Но ничего не может поделать с едкой горечью под ребрами. Сегодня Роси умрет. Ненадолго. Правда от этого не легче. Луна Холодная тишина звенит сотнями колокольчиков, складываясь в мелодии, распадаясь на отдельные звуки, чтобы потом опять зазвучать в едином ритме. Росинант слушает. Что еще делать в Импел Дауне? Он уже пересчитал кончиками пальцев все трещинки на полу его тесной камеры. Две тысячи сто сорок восемь. Он научился по отголоску шагов определять кто придет. Чувствовать запахи, которых еще нет. Росинант научился молчать и определять время по ударам своего сердца. Тринадцать лет в полутьме. Единственное, чему он не научился за это время — падать в бездну. Доффи приходит и говорит: — Пойдем. Так просто и так обыденно, словно никакого Миньона не случилось. И Импал Дауна тоже. И звенящей тишины. Между ними толстые прутья решетки. Проклятый металл кайросеки. Благословенный металл. Для Святых… Не тех, кто забрал себе Мариджоа, назвавшись богами. Росинант смаргивает и видит за прутьями пустоту, которой только предстоит заполниться. Улыбка растягивает губы: скоро, очень скоро. — Пойдем, — приходит и говорит Доффи. В час сорок две после полудня. Серый прут решетки делит его лицо пополам, и Росинант видит печальное лицо короля и злобную гримасу пирата. И то, и другое — наносное, настоящее прячется глубже. — Пойдем, Роси, если ты еще помнишь, как тебя зовут. — Помню, — он выдавливает слово из сухого, забывшего, как говорить, горла. Первое слово за все эти годы. — Я ждал. — И я. — Как же удивительно просто это звучит, Настолько, что стирает из воспоминаний прошлое. Ненужное, ненастоящее. — Еще наговоримся, нам и правда пора. Три поворота ключа, и Росинанта с миром разделяет только арка дверного проема. Что ждет снаружи? Не лучше ли остаться здесь? В бесконечном настоящем — темном и пустом, наедине с собственным дыханием. Доффи ждет, и это все, ради чего Росинант шагает в будущее. Император Море шепчет на знакомом, но непонятном языке. Дофламинго привык к его голосу, звучащему во сне, наяву, в самых высоких горах и под землей. Оно убаюкивает, кричит, стонет, как сотни и тысячи ушедших ко дну. Море плачет отравленными словами и зовет к себе. Но когда рядом брат оно смолкает, словно нашкодивший пес, жаждущий загладить вину. — Представляешь, я слышу тишину. Роси не умеет читать мысли. Роси просто знает, о чем думает Дофламинго. И как же этого не хватало! — А я море. — Что оно говорит?— Лицо брата не выражает ничего, но в глазах — текучее золото — плещется интерес. — Не знаю. А что говорит тишина? — Иногда она кричит. А ты плохо слушал. — Я не ты. И это правда. Дофламинго никогда не стать таким, как младший брат, и, если как следует подумать, он и не хочет. У них разная судьба. Дофламинго рожден повелевать людьми. А Росинант — Дофламинго. Император Дофламинго видит, как Роси мается. Наверное, привыкнуть к бесконечности и свободе не так-то легко после тесной камеры. Наверное, ему слишком много шума ветра, рокота волн и отчаянных криков чаек, провожающих корабль. — Не выходи из каюты, — советует Дофламинго и сам удивляется сказанной глупости. Это как просить заключенного посидеть еще немного, когда дверь открыта и перед выходом расстелена ковровая дорожка. Роси хитро улыбается, склонив голову, и порывы ветра из распахнутого окна бросают отросшие волосы на глаза. — Тебя не мешало бы подстричь. — Уверен? Конечно, Дофламинго уверен. А там, где сомнениям нет места, остается только одно — действие. К тому же Роси улыбается так задорно, словно знает какой-то секрет. Луна Качка — не лучший пособник парикмахера. Светлые пряди, все разной длины, падают на колени, на руки, на палубу, и Росинанту кажется, что дышать становится легче. Здесь, среди обступившей его злой воды, ему тяжело. Даже тишина тревожная, звучит перетянутой струной. — Ты будешь мне должен за это, — Росинант собирает отрезанные волосы в горсть. Воздух приятно холодит шею. — Ты даже не видел, что получилось, — обиженно, как маленький ребенок, тянет Доффи. — Но я знаю. Пусть море примет хотя бы эту жертву — светлые волоски разлетаются, падают в воду. — Сказал бы заранее. — Горячая ладонь приятно треплет его волосы на затылке. — Будто тебя это остановило бы… — Остановило бы. Росинант прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновением и видит: Доффи серьезен. И ходить бы ему с длинными нечесаными патлами. Луна — Так ты получил, что хотел? — Доффи садится прямо на стол. — В Импел Даун? — Твоя команда на Дресс Розе? — Значит — нет. Это короткое, спокойное «нет» слышать в два раза больнее, чем если бы оно было криком. — Я не знаю, что ответить, — Росинант смотрит на рыбу в тарелке. Она пялится на него мертвым бессмысленный взглядом, мутным, как стоячая вода. Смотрит и смотрит, пока Росинант втыкает в нее вилку и сквозь пелену смерти не начинает видеть морское дно, сине-зеленую раковину моллюска, тусклый свет, проникающий сквозь толщу воды. Тарелка летит на пол от широкого взмаха руки, но Росинант не слышит, как она разбивается. В ушах гремит сердце, оно пытается перекачать воду вместо крови. — Я не ем рыбу. — В следующий раз просто скажи. Посуду бить незачем. Рука Доффи привычная, уютная, опускается на плечо, тут же изгоняя из тела могильный холод воды. — Все, что когда-то плавало. Доффи молчаливо соглашается, и Росинант прислоняется головой к его боку. От слабой качки осколки хаотично двигаются по полу, и это навевает зевоту. — Моим кораблем правит ветер и море. Команда ему ни к чему. Они ждут нас на Дресс Розе, — заканчивает разговор Доффи. — Это было не зря, — отвечает Росинант. — Мир будет принадлежать тебе. Луна Ночи над их кораблем всегда звездные. Они держат курс по серебряному следу Луны. Доффи сидит на полу капитанской каюты, положив голову Росинанту на колени, пока тот перебирает жесткие пряди. — Что именно ты узнал, пока держал себя взаперти? — Доффи перехватывает его ладонь, делясь теплом. — Как исполнить твою мечту. — Росинант не врет. Почти. Он ведь так и не смог преодолеть последнюю ступень. Он знает, что она ведет на дно моря. Туда, где кровь становиться кайросеки, даря память всего мира. Всех миров. Даже тех, что смотрят на них мертвыми глазами с небес. Росинанту страшно, потому что без этого — последнего — шага все бесполезно. Но кто, кроме него, сможет дать Доффи положенное по праву? Император Остров возникает в предутренних сумерках как плотная дымка тумана на горизонте. Цветущий, жаркий, пьяный. Дофламинго не может дождаться, когда корабль причалит к берегу и палуба сменится твердой землей. Он сильно любит море, но так же сильно и устает от него. Росинант стоит рядом, смотря вдаль. — Нас кто-то ждет там? — Один Ди, которого ты спас. Ло долго не верил, что я собираюсь тебя выручать, и рвался сам. — Сложно представить себе человека, добровольно заключившего себя в Импел Даун. — Человека — да. Или ты все еще веришь в то, что мы люди? — Нет. Они Святые Донкихоты. Это другое. Влюбленные Росинант в зеркале с наслаждением затягивается, и Росинант по эту сторону стекла сглатывает горькую слюну. Когда он видит того, курить хочется нестерпимо, а руки сами обшаривают карманы в поисках сигарет. Конечно, не находят, просто потому что он и не курит вовсе. Но стоя перед зеркалом чувствует запах табачного дыма и никотиновую ломку. Совсем скоро они сойдут на берег и Росинанту необходимо поговорить с кем-то, кроме Доффи. Брат слишком взбудоражен, слишком вдохновлен перспективой… Хотел бы Росинант знать — чего! — Я не знаю, что будет и что должно быть. И не могу сказать об этом брату. — Не говори. — Тот, в зеркале, лениво стряхивает пепел себе под ноги. — Вот проблема-то… — Он ждет, что я скажу, что делать. Или сделаю сам… — Подождет. — У отражения пустой и безразличный взгляд. А еще помада на искусанных губах и рубашка в сердечках, пробитых пулями. Росинант прикрывает глаза, чтобы не сорваться: какой смысл орать на самого себя? К тому же на мертвого себя… — Плыви по течению, куда-нибудь принесет. Я-то чем могу помочь? Доффи меня пристрелил, если ты не заметил. Тогда… — …на Миньоне. — Росинант проводит пальцами по холодному стеклу. Вслед за легкими касаниями расцветают морозные узоры. — Мне жаль. — Обойдусь. Росинант, живущий по ту сторону зеркала, не самый лучший собеседник. Иногда он вообще ничего не говорит, просто смотрит взглядом, пробирающим до дрожи. Но сейчас Росинанту-здесь нужна хоть какая-то компания. Или нет? Ему нужно завершение, которого не будет только рядом с Доффи. И с Ло не будет. Потому что Росинант-тут вполне себе жив, а Росинанту-там — нет. Им обоим нужно это завершение. — Ты не из-за братца своего волнуешься,—- неожиданно зло произносит отражение, глядя исподлобья. — Доффи хоть и урод, но не тупой, и видит больше, чем кажется. И больше, чем говорит. Ты же это знаешь, так не ломай комедию. Все он знает. И запасных планов у него всегда дохрена. Смерть Ло строит дом. Носится туда-сюда с чертежами, пиная ленивых, разморенных жарой рабочих. Полукруг из семи комнат, семи порталов между ними. Первый из стеклянного дерева, растущего только в оазисах Арабасты. Последний из кайросеки. «Так нужно Росинанту», — говорит Доффи. Но не говорит для чего. Поэтому Ло просто делает. Иногда, правда, когда небо — все чаще — затягивает тучами, он задумывается: почему ответ «так нужно ему» превратился в беспрекословную истину? Для него и для Доффи. Что там вообще с Росинантом? Его нет уже долгих тринадцать лет. Есть ли он вообще? Император Дофламинго растерянно смотрит в черное дуло револьвера. — Ты смог бы меня убить? — Роси целится в него, замерев в напряженной позе. — Нет. — А если бы… я тебя предал, например? — Ты не сможешь меня предать. Это аксиома. Дофламинго знает. Как может брат предать брата? Не в их случае. — А если бы я сказал: именно это нужно, чтобы мир стал твоим? Дофламинго раскидывает руки и с улыбкой, сквозь шум поднявшегося ветра, кричит: — Тогда пусть он катиться ко всем чертям! Револьвер опускается, падает на пол из разжатой руки. Роси кивает, словно ничего не случилось, и уходит. Луна Глупо думать, что Доффи никогда так не поступит. Уже поступил. Но Росинант не обижается, не злится, не ненавидит — ему просто интересно. Когда он только берет револьвер, его накрывает: множество мертвых лиц смотрят на него, выстрел за выстрелом — обрываются чужие жизни, а в груди размеренно и спокойно бьется сердце. И это не страшно, это правильно. Если когда-нибудь Доффи выстрелит в него, тогда, когда уже выстрелил, это будет означать лишь одно: время Росинанта закончилось. Кому, как не Доффи, обрывать нити? Император Если Роси нужно будет убить — он убьет. Не потому что захочет, не за эфемерное предательство — они давно выше всего этого, — значит, это будет необходимо. Иначе никак. И Роси сам попросит об этом, и он не сможет отказаться, пойти против чужой воли. Дофламинго не боится ничего. Кроме этого. Смерть Ло видит, как корабль, словно живой, обходит рифы, чтобы причалить к берегу. Там, где не будет чужих глаз, туда, куда Ло приходит случайно, задумавшись о старом пергаменте с планом дома. И сердце заходится от радости, а потом падает вниз, застывает комком страха. Что-то кончается. В это самое мгновение, когда он видит корабль. Влюбленные Дворцовые комнаты огромны. В каждой из них Роси натыкается на свое отражение: мрачное, недовольное, прячущееся, стоит кому-то оказаться рядом. А другого у Росинанта и нет после тринадцати лет с тишиной. Как странно, что никто этого не замечает. Обитатели дворца: команда Дофламинго, слуги, кажется, и его-то не видят. Это напрягает, но в то же время и успокаивает. Ему не хочется говорить ни с кем из них. С ними — не о чем. — Я тебя ненавижу,—- Росинант-из-зеркала сплевывает окурок. — Думал, хуже чем Доффи быть не может уже, но тут появился ты. Росинант удивленно смотрит в огромное, от пола до потолка, зеркало, пытаясь осознать услышанное. — И чем же я хуже? — Доффи оставлял выбор. Если бы я был жив, то сказал бы: рад, что тебе нет ни до кого дела. Стоит пересечься с тобой хоть один гребаный раз, и все. Это, мать твою, навсегда. — Я тебя не звал. Росинант не слишком хорошо понимает, о чем говорит его двойник. Где-то на краю восприятия туманом колышется осознание, но никак не может принять ясную форму. — Твой рассудок помутился настолько, что ты разговариваешь сам с собой? Смерть — Твой рассудок помутился настолько, что ты разговариваешь сам с собой? — воистину, Ло застает Росинанта за крайне интересном занятием. И все-таки существует, даже жив, хотя и немного не в себе. Но кто останется нормальным после стольких лет в Импел Дауне? — Здравствуй, Ло, — Росинант даже не поворачивается к нему, продолжая смотреть в зыбкие тени, отражающиеся в зеркале. — Ты хотел меня вытащить из тюрьмы? — Хотел, — нет смысла это отрицать. — Но желание было недолгим. Доффи убедил меня, что тебе это пойдет на пользу. — Поверил? — В голосе слышен смешок. — И да, и нет. Ло слишком хорошо помнит двойственность своих чувств. Ринуться на помощь и оставить все как есть. Хочет он — хочет Росинант. Его желания нормальны, желания Росинант — нет. — Ты хотел остаться там, — звучит как оправдание за свое бездействие. За то, что так быстро отказывается от своей затеи. А потом и вовсе забывает. — Нет, Ло, не хотел, Росинант оборачивается и с улыбкой идет к нему. — Просто так было надо. Это… — он кладет холодные руки ему на плечи, прикрывая глаза. — Необходимость. Не вини себя. Твоя вина бессмысленна и мне не нужна. Слова неприятно царапают слух, но Ло не стремиться выразить недовольство. Или хотя бы отстраниться. Смотрит на подрагивающие белые ресницы и на движение глазных яблок под тонкой кожей век. — В любом случае, я рад, что ты вернулся. Глаза — мутный мед — распахиваются и голос Росинанта, отстраненный и холодный, все-таки заставляет отшатнуться: — Никогда не ври мне. Это все равно бесполезно. Конечно, Ло не жалеет. Ему не о чем пока жалеть, и он надеется, что так будет и впредь. К тому же, Росинант, наверное, сможет ответить на все вопросы, но… — Хорошо. Я не рад. И улыбка у Росинанта почему-то грустная. Колесо Фортуны Был на свете маленький городок. Яркий, шумный и очень уютный. И славился он тем, что все беды и горести проходили мимо него. Счастливые люди ходили по чистым улочкам, на полях рос обильный урожай, болезни обходили стороной. Но однажды появилась в городке слепая девушка. Благостно приняли ее жители, как принимали всех, кто оказывался в их краях. Люди приносили ей продукты и плели ей венки, а она улыбалась. Пока одним прекрасным солнечным днем не сказала она: — Какое прекрасное нынче лето. Как жаль, что град побьет весь урожай, а дожди зальют всю округу. Удивились люди, но никто не внял ее словам. И вот в середине лета налетели тучи черные, град засыпал улицы города, зарядили холодные дожди. — Как же так? — вопрошали люди. — Придет осенью черный мор, — говорила девушка, и слезы текли из ее слепых глаз. Голод постиг людей, а следом пришла чума. — Если бы не она! — раздавались тихие голоса. — Она виновата. Если бы не сказала она о бедах, то авось и пронесло бы. Ведьма! — Ведьма! Ведьма! Девушка плакала, скорбя по этим людям. — То, что должно случиться — случится. Никто этого не изменит. Так должно быть, и так будет. Никто не властен над Судьбой. Потому что первым было Слово, — пыталась объяснить она, но никто не слушал. — Сжечь ведьму! Привязали они девушку к столбу, обложили сухими ветками, решив, что с ее смертью все закончится. Громко кричала девушка, пока огонь облизывал ее тело. — Никто не в силах изменить, если Слово сказано, — прошептала она перед самой смертью, но ее услышали все. И не поверили. Радовались люди, плясали и смеялись, но не прошел голод, не закончилась на этом чума. И не стало счастливого города. А Судьба вновь вернулась в мир и стала бродить по его дорогам. И тот, кто встретит ее, станет ее избранником, и то, что молвит она — обернется явью… …Дофламинго закрывает книгу. — Сказки, — фыркает Ло, отводя взгляд. — В сказках всегда есть доля правды. — Дофламинго барабанит пальцами по обложке. — Правда, Роси? Росинант молчит. Луна Росинант пытается не встречаться с Ло. Наверное, если они попытаются, то найдут, что сказать друг другу, но чем меньше скажут, тем лучше. Ло и так втянут в их с Дофламинго историю. Иногда Росинант думает: окажись на месте Ло кто-то другой, что было бы? Он заранее знает ответ. Никого другого не могло бы и быть. В зеркале Росинант курит с таким сосредоточенным видом, словно сигарета это самое важное в его жизни. Ему-другому везло в жизни: ему не приходилось задаваться вопросами «а что, если?» Его брат всего лишь хочет мелочно править миром. Так банально и по-человечески. Власть, золото и бессмертие. Здесь же все несколько сложнее. Чтобы выстроить новое, придется уничтожить старое. Дофламинго сможет. У него есть Ло. И Росинант. — Что ты видишь? — Отражение тонет в сигаретном дыму. — Я вижу конец сказки. — Той, где сжигают ведьму? — Да. Росинант не может сдержать улыбки. — Когда я пройду последние врата и узнаю, что должен сделать Ло — наша сказка закончится. Один. Росинант кладет руки на края портала и проваливается в холод ночной пустыни, в небо с мириадами звезд. В обжигающий день. Слышит шелест песчинок, скользящих по коре, на миг ставшей его кожей. И делает шаг вперед. Два. Второй портал приносит прохладу влажного осеннего леса, запахи прелой листвы и грибов. Капли ледяного дождя скатываются с пожелтевших листьев, ударяются о разгоряченную кожу. Где-то в вышине кричит одинокая птица. Шаг. Три. В нос бьют теплые запах трав и цветов. Перед Росинантом расстилается поле травы, волнующейся под ветром, словно море. Горячий шар на небе слепит, но к нему тянутся ветви одиноко стоящего в зеленой безмятежности дерева. Четыре. Росинанта сковывает холодом. Падает вниз белыми хлопьями снег, а серое небо плотными облаками лежит на вершинах гор. Росинант знает это место. На Миньоне всегда зима. Холодный день сменяется таким же холодным и безжизненным днем… Пять. Гомон человеческих голосов, скрип качелей, привязанных к ветке дерева, и детский смех. Маленький белый город вырастает в большой, не замечающие ничего люди снуют туда и обратно в беге жизни. Шесть. Со следующим шагом он проваливается в болото. Вязкая топь вокруг вспухает пузырями, хочет затянуть его в себя, но не может. Вокруг зеленый мох, запах гнили и плесени. Под высокими кронами, через которые почти не проникает солнечный свет, кипит жизнь: бегают водомерки, звенят крыльями стрекозы, шипит из зарослей змея. Остается последний шаг. Седьмой портал. Росинант медлит, как медлил в Импел Дауне, не решаясь коснуться решетки. Но теперь отступать некуда, позади целые миры, впереди же… Он кладет руки по краям портала. Семь. Проклятый металл кайросеки тянет его в бездну и пустоту. Семь. Давящая чернота разбивается вдребезги разноцветными осколками. Росинант с трудом осознает себя — песчинку — в этом калейдоскопе из видений, перемешанных друг с другом, сменяющих друг друга с такой скоростью, что их просто невозможно рассмотреть. Холод снегов и жар пустыни, леса и болота, все это хранит в себе дно океана, Сундук Дейви Джонса, из которого сочатся миры и пространства. Цивилизации развиваются — и осыпаются в прах. Люди рождаются и умирают. Судьба бредет по широким дорогам и едва заметным тропам, чтобы найти то Слово, которое разрушит мир до основания. И возведет новый. Оно нужно Росинанту. Он тянет руки к Судьбе, но натыкается на свое отражение в повисшим в воздухе зеркале. — Свобода, — выплевывает тот-другой, расползаясь клочьями тумана. — От тебя. Теперь Росинант знает. Сколько раз он думал об этом и никогда не считал, что знает ответ. — Не будет Судьбы, и мир обретет Свободу. — Как? — Умри со мной. — Из тумана тянутся руки мертвеца. — Стань мной. Исчезни. Доффи изменит мир, если у него никогда не будет брата. Вдвоем с Ло они сделают все, чтобы мир никогда не познал ужасов, которые можешь принести ты. Потому что тогда у него будет Закон, а не слепая Судьба. Как все просто. И больно. Нужно протянуть лишь руки и упасть в холодные объятия океана, задохнуться от чужой стылой боли и запахов крови и соли. И открыть глаза. Сумасшедший — С тобой все хорошо? Ло говорил, что да, но он тот еще мелкий засранец… — Доффи держит Росинанта за руку, и тот не чувствует ни-че-го. — Да. — Ты узнал, что должен был? — Конечно, — Росинант, окрыленный своей смертностью и обыденностью, чувствует, как в глупой улыбке расползаются губы. Все так просто. Он боялся смерти, а она подарила ему жизнь. Не бесконечную, блуждающую по дорогам и тропам миров, а одну, которую ему предстоит разделить с Доффи и Ло, которых ничто уже не будет сдерживать. — Ло уничтожит этот мир, потому что Ло это Закон. А ты выстроишь новый, потому что ты Небесный Дракон, Император. Молчи. Это будет без меня, но я буду рядом. Не навсегда, Доффи, прости меня, не навсегда. Но я так счастлив, — частит Росинант и не сразу понимает, что из-под очков Доффи текут слезы. — Святой… — Не надо… — Святой Росинант. Я уже заказал художнику картину… Роси, Роси, как я рад, что ты сейчас со мной. Плевать на мир. — Про картину ты серьезно? — Нет, конечно, — врет Доффи. И Росинант улыбается. Из Судьбы в Святые… Хорошее повышение.

Мой мир… забыт. Он тает, словно лед. Он весь покрыт порошею и пылью, Он сказкой стал, когда-то бывшей былью, Он — человек. Он смертен. Он умрет. Эол Ветер. Мой разбит паденьем с высоты