Часть 1
На пыльный кафель в ванной капает кровь. В этот раз она тёмная красно-синяя. Венозная кровь значительно отличалась от артериальной, он убеждался в этом не раз. Артериальная яркая- алая она вестник жизни, весёлая и задорная, алые царапины обычно напоминают о хорошо проведённом отдыхе на велосипеде или походе за ягодками или...тут пожалуй можно привести массу примеров. Венозная же тёмная, словно осквернена кем-то, она тёмными струями стекает с тела, напоминая о глубоких порезах, о бесполезном существовании и о сожжённых стихах. Горячая вода впивается в кожу, оставляя за собой красные ожоги, они красиво контрастируют с тёмными порезами. Запах лавандового шампуня перебивается металлическим, он наслаждается им, словно хищник, найдя свою жертву, он упивается этим ароматом и цветом. Он упивается этой болью. Лампочка раздражающе мигает над ним, видимо предупреждает о скорейшей своей кончине. Где-то в гостиной на тумбочке зазвонил телефон, теперь Осаму вынужден оторваться от своего занятия. "Чёрт". Он аккуратно вылез из ванной, наспех вытер руки об висящее полотенце и поплёлся к мобильному, который к слову не собирался замолкать. После каждого шага на кафеле оставались красные капли, они уже образовывали некий 'путь' Осаму от ванны до тумбочки.На автомате растянув улыбку и прокашлевшись, он взял трубку. - Алоо..?) Зачем звоните,господа? От собственной речи тошнило. Даже не так, блевать от собственной речи хотелось. В ответ он ждал услышать его голос, но постоянно одёргивал себя от этого предположения. Возможно это Куникида, что будет кричать в трубку о невыполненных отчётах. Возможно Фукузава с новым поручением. Возможно Ацуши, который предложит сходить в ближайшее кафе. - Дадзай. Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно*. Долгие гудки. Трубку положили, прежде чем он успел обмолвиться словом. Его бог хочет развлечься. Понять зашифрованный адрес Осаму не составило труда, придя на место, он ни разу не удивился. Старое, прогнившее здание, оно пропахлось людскими душами, грязью и грехами. Самое лучшее место для исповеди и распятия. Зайдя в ветхий дом в нос ударил отвратный запах дешёвого алкоголя, это даже больше было похоже на запах спирта, по краям лестниц были разбросаны осколки, использование шприцы, пустые упаковки презервативов. На стенах красовались алые гневные надписи, которые за своим содержанием скрывали лишь глупость и движимые этой глупостью эмоции автора строк. Поднимаясь дальше по ступеням, Осаму слышал всё больше и больше подробностей о никчёмных жизнях, что живут здесь. Стоны, шлепки, разбивающаяся посуда, оры, блевания. На каком-то из этажей, из очередной двери на Дадзая со всей скорости влетела девушка лет 17 в тёмном одеянии и с распущенными волосами, она зло посмотрела на Осаму и не успела двинуться с места, как из приоткрытой двери донёсся голос "Шлюха! Вот я в твоё время себе такого позволить не могла! Мразь! Мать уважать нужно!". " Да тебя, с твоей внешностью никто трахать не хотел. Порадуйся за свою красивую дочь, что её ебут не только из жалости и алкогольного опьянения" Дадзай поспешил убраться отсюда, слишком шумно и тошнотворно. Эта атмосфера душила, но он уже привык, он давно оставил всякую человечность за пределами его существования. Остался лишь один, последний глоток лёгкого воздуха, вдохнув который с непривычки можно сжечь свои лёгкие. Последний лестничный пролёт и наконец. Чердак, маленькая комната истязаний, исповедей и мольб. Перебинтованная рука замирает в сантиметре от ручки, всё тело трясётся словно в агонии перед смертью. Щелчок. Дверь открыта. Перед ним зеркало. Обычное в деревянной рамке и небольшой трещиной в углу. А внутри бледное существо, которое омерзительным взглядом смотрит на него. Его отражение. Грешник божий с мёртвыми глазами, блеклой кожей с огромными впадинами и лягушачьими губами. Сзади подкрадывается тень. Его бог. Покровитель. Тёмные волосы и глаза с фиолетовым отливом. Яркая усмешка. И тонкие пальцы, что медленно обвивают торс Осаму сзади. Он проводит руками дальше, обхватывает указательным и большим пальцами кисть и тянет их дальше по забинтованным порезам. Слегка надавливает на них. Привычная боль становится сладостно мучительной. Его бог видит всё. Всё грехи, что он совершил. "Прошу. Я. Я грешен и отвратен. Всё моё существование затянулось слишком долго. Спаси меня. Гнусно. Отвратно. Душно. Я лежу в закрытом гнилом гробу. Я задыхаюсь. В рот ползут черви. А с рук капает тёмная густая кровь. Мне страшно. Вознести меня. Я хочу. Хочу!" "Это Исповедь, Осаму. Жизнь- божий дар. А ты им не воспользовался. Последний вздох. Последний шаг. Зажги свечу, Дадзай, и подай мне Евангелие*" Это был выстрел в грудь. Или просто заболело сердце? Он не простит его. Ведь самый страшный грех не искупить. Но желание исполнилось его. Простился с жизнью в ванной он. Конец истории, написанной рукой забытым Богом человеком. - Шах и мат. Осаму. - Достоевский улыбался. Шахматная партия подошла к концу. А после того осталось лишь разбитое зеркало, потухшая лампа и немая пустота.
