Профдеформация

— Игорь, — зову я. Игорь нехотя отрывается от игры, поднимает на меня голову, не прекращая при этом гонять по столу собранное из конструктора нечто. Достаю из кармана свою находку, показываю ему и уже по лицу, по начинающим бегать глазам и поджимающимся губам все вижу, но все равно спрашиваю, потому что должен: — Он ведь не твой? Игорь сосредоточенно сводит брови, явно стараясь придумать оправдание, начинает стучать пальцами по столешнице и пыхтеть, а потом шепчет: — Как ты узнал? — Ты же помнишь, что я полицейский? Работа у меня такая, узнавать про краденное. Он весь сжимается от этих слов, становится каким-то очень маленьким, хотя и так ведь еще не большой, и я немного оттаиваю, спрашиваю: — Я же тебе про свою работу рассказывал? С чего все начинается? — Люди приходят жаловаться и пишут, что не так, — отвечает он, и сам, кажется, не понимая зачем. Просто я спросил, а он ответил, потому что всегда так. — Оставляют заявление, да, — соглашаюсь я. — Но это когда совсем по-правильному. А дядя Гриша просто позвонил и спросил, не находил ли я случайно Диминого солдатика. И я не поверил сначала, хотел сразу сказать, что быть такого не может, но не сказал. Профдеформация, наверное. Просто понял, что должен проверить. — А что дальше происходит, знаешь? — Вы ищете, кто виноват, — говорит Игорь и всхлипывает, начиная понимать. — Да. Собираем улики и доказательства и находим преступника. И тут я поступил так же. Сначала пошел в комнату Игоря, пользуясь тем, что сам он сидит на кухне, и нашел этого проклятого солдатика под подушкой — потому что все самое тайное или ценное Игорь пихал именно туда. Мог бы и сразу к Игорю пойти, спросить напрямую, но не пошел. Наверное, надеялся, продолжал верить, что это не он. Не хотел показать, что не верю. — А после того, как мы находим вора, что случается? — Суд, — шепчет Игорь, а на столешницу падает крупная капля. — И тюрьма. И снова капает слезами — на стол, на свои колени, на пол. Понял, испугался. И устыдился, наверное, тоже. Умный же, хоть и сделал глупость. — Маленьких в тюрьму не сажают, — твердо говорю я, потому что хочу успокоить, избавить его от худших мыслей. — Не бойся. Но с остальным давай разбираться. Беру его за плечо, дожидаюсь, чтобы он вылез из-за стола, и веду в детскую, усаживаю на кровать и сажусь рядом, уже зная, что будет дальше. Можно было бы и иначе, наверное, как раньше — конфет там лишить на пару дней, отругать, в угол поставить, но… Наверное, тоже профдеформация. Вором мой сын не будет точно. — Знаешь, что такое мотив? — спрашиваю я. Раз уж начали так, так и продолжим. Игорь мотает головой, старательно рассматривая свои колени. — Это то, из-за чего совершают преступление. Зачем ты взял солдатика? «Взял», а не «украл», потому что не могу я его в этом обвинить. Не могу такими словами швыряться в своего сына. — Не знаю, — всхлипывает он. — Не ври. Всхлипы усиливаются, грозя перерасти в полноценный плач, и я осторожно обнимаю его за плечи, поддерживаю, подсказываю: — Захотелось? Игорь кивает, но не говорит ни слова. — А почему у меня не попросил? — У Димы их знаешь сколько… Вздыхаю, чувствуя, как и на меня накатывает страх. Большинство из попадавшихся мне малолетних воров так и оправдывались — там много, не заметят. Только потом же это входит в азарт, становится игрой, и остановить ее трудно. — Знаю, — говорю я. — Он же собирает, коллекционирует. У него каждый солдатик на счету, он их всех помнит. Игорь снова кивает, кажется, признавая свою глупость. Ну, мне хочется в это верить. — Раз уж у нас с тобой все не совсем по-настоящему, — говорю я, — давай и судьей тоже я буду, не против? Смотрит на меня исподтишка, хмурится, но мотает головой. — Хорошо. Согласен, что виноват? — Угу. — И что наказать тебя надо, тоже? — Надо, — эхом отзывается он. Я вздыхаю, поднимаюсь с кровати и говорю: — Суд удаляется для вынесения приговора. Пусть это хоть внешне останется игрой. Страшной, очень реалистичной, но игрой. И пусть он поймет, каково это, пусть не хочет пройти через это по-настоящему. Выхожу из детской, иду в спальню, открываю шкаф и замираю. Вот что я собрался делать? Ему всего шесть, какой ремень? Самый настоящий, кожаный. Немного, просто чтоб показать. В самом конце, когда уже и больно делать не надо будет. Лучше так, чем потом следить за его руками в гостях и магазинах и проверять карманы. Беру старый, разношенный, максимально мягкий и широкий ремень, возвращаюсь в детскую и по глазам Игоря вижу, что такого он от меня не ждал. Не думал, что так можно, хоть и явно догадался, что я собираюсь делать. Интересно, откуда? Кто-то из друзей в саду рассказал? Или увидел где-то? Мало ли, что там в его мультиках сейчас рисуют. Сажусь обратно на кровать, объявляю: — За содеянное Игорь приговаривается к порке. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Стараюсь не думать о том, как ужасно и комично одновременно это звучит, не думать о том, что и сам сейчас нарушаю закон, и, игнорируя все-таки начавшийся плач, осторожно притягиваю Игоря к себе, перекидываю через колени и задумываюсь. А с чего начинать-то? Сначала шлепать, потом ремень, это ясно, но вот как? Через штаны, потом трусы, а потом просто? Или все только по штанам? Или отшлепать по голому, а потом одеть и дать ремня, чтоб слишком больно не было? Наверное, надо было решить это заранее. Или погуглить хоть… Отец в моем детстве проще поступал — штаны вниз и ложись терпеть, что в пять лет, что в пятнадцать. Но я же так не хочу. Я вообще не хочу. Осторожно стягиваю с Игоря штаны с трусами, чувствую, как внутри все переворачивается от вида сжимающихся от страха детских ягодиц, не позволяю себе отступить и шлепаю, впервые в нашей с ним жизни. Выходит звонко, горячо — ладонь начинает зудеть сразу же — и, что хуже всего, наверняка больно. Игорь не кричит, но пищит, дергается, начинает плакать громче. Я смотрю, как расцветает на коже розоватое пятно, вдыхаю поглубже и замахиваюсь снова. Игорь терпит на удивление стоически. Ревет, айкает, жалуется, что больно, но не слезает и не просит прекратить. Будто и правда осознает, что заслужил, будто надеется этим все исправить. На что на самом деле надеюсь я в этот момент думать не выходит. Выкрашиваю шлепками его зад в яркий красный, присматриваюсь, перекладываю Игоря чуть иначе и начинаю шлепать ниже, почти по ногам. Знаю, что там больнее, знаю, что если оставить там синяков, не только сидеть, но и лежать, и ходить будет больно. Но и знаю, что не оставлю. Накажу, но не замучаю. Добиваюсь такой же красноты и на самом низе ягодиц, останавливаюсь, прислушиваюсь к наконец пробившемуся через рев и крики дыханию Игоря. Вроде живой. Да конечно живой, что ему сделается! Кажется, я впервые настолько в себе не уверен. Зачем-то глажу его по спине и голове, будто бы утешая, а сам говорю: — Еще пять ударов ремнем, и все закончится. Наверное, жду, что он попросит обойтись без ремня. Даже признаю в глубине души, что хочу этого, что согласился бы с ним, если бы он попросил. Заключенных же отпускают по УДО, так почему Игоря нельзя оставить без части наказания? Игорь обреченно кивает и ерзает, стараясь пристроиться хоть немного удобнее. Беру ремень, складываю его пополам, понимаю, что этого много, складываю еще. Петля на середине получается толстой, нелепой, даже неуклюжей какой-то, но меня это устраивает, и я легко-легко опускаю ее на уже готовый, замерший в ожидании зад. Удар получается тихим, явно менее болезненным, чем от ладони, и не оставляет ни малейшего следа, но Игорь все равно вскрикивает и брыкается, видимо, настроившись, что должно быть больно. А потом еще и еще, каждый раз, пока я не прекращаю и не убираю ремень. И снова замираю. Дальше-то как? В моем детстве опять было просто — в угол, пока не позовут извиняться. Но для Игоря это слишком. И для меня тоже, пожалуй. Но если не так, то как? Игорь вдруг хватается за мою штанину, будто боится, что я уйду, и я понимаю, что вариантов у меня не много. Поднимаю его, усаживаю к себе на колени, надеясь, что не делаю ему слишком уж больно, и обнимаю, начинаю даже укачивать, утешать. Игорь плачет и плачет, будто бы совершенно безутешен, и мне вдруг хочется рыдать вместе с ним. Вроде бы я сделал правильно, сделал то, что должен был, и все же… Нет уж, без особой нужды я это повторять точно не стану. Ему придется очень постараться, чтобы снова меня до этого довести. — Ну все, все, — приговариваю я, наглаживая Игоря по спине и затылку. — Наказание закончилось, все. Успокаивайся. Игорь держит меня за футболку, и вдруг спрашивает: — А после тюрьмы люди совсем-совсем не виноваты? Я задумываюсь, как бы ему объяснить, что на любом осужденном остается отпечаток, что всегда остаются проблемы, что репутация у человека после этого страдает. А потом понимаю, что Игорь не об этом, и говорю: — Я люблю тебя, и я тебя простил. Все закончилось. — Совсем-совсем? — Конечно. — Осторожно треплю ему волосы, а потом добавляю, потому что это честно: — Но если еще раз что-то украдешь, наказание будет строже. Такие законы. — Не украду, — обещает он. — Прости. — Простил. Мы сидим так еще какое-то время, и я успеваю подумать о том, что надо будет позвонить Грише и сказать, что солдатик нашелся. Извиниться, отнести, вернуть, извиниться снова. Наверное, правильно было бы взять Игоря с собой, чтобы извинялся он, раз он виноват, но и неправильным это кажется тоже. Гриша хоть и нормальный, стыдить бы не стал, но Игорю ведь и факта хватит. Лучше уж я сам. Мне не привыкать.