сокровище.

      У Сынмина жизнь спокойная, размеренная и ничем не примечательная. Старшеклассник, который пытается вывезти на хороший балл и попасть в первый процент, который каждый день ходит после школы домой и делает домашнее задание, который практически не гуляет и не хочет лишний раз выходить из дома. Но, возможно, пока в поле зрения нет Хван Хёнджина.       У Хёнджина жизнь течёт с точностью наоборот. Он за свои восемнадцать успел и алкоголь попробовать, и попасть в отделение полиции с обвинениями в вандализме (он просто решил попробовать нарисовать граффити!), и побывать на грани исключения. Ким Сынмин не успевал следить за неожиданными перепадами в его подростковом бунте: то из дома к нему сбежит, то начнёт жаловаться, что ему кредитку урезали предки, то предложит закупиться на все карманные младшего фаст-фудом и набить желудки до приступов рвоты. Сынмин понятия не имел, как это работает, и почему настолько отбитый (он этого слова не побоится) парень всё ещё рад побыть в его компании.       По правде говоря, Ким всегда Хёнджином восхищался и ему завидовал. В нём не было столько уверенности, чтобы в детстве перепрыгнуть соседский забор до стёртых коленок, как это делал Хван, или, чтобы соврать родителям о том, как они собираются пойти гулять ночью. Они друзья с самых пелёнок — неразлучные, но настолько разные, что даже пресловутые одноклассники удивляются, как такой крутой красавчик Хван Хёнджин может звать Сынмина потусить вместе с компашкой после уроков. Мин же… обычный. Никакущий. Таких людей обычно называют «серыми мышами», но Хёнджин всегда использует для него другую характеристику — «сокровище».       Сынмин который раз удивляется тому, насколько же его жизнь преображается, когда в поле зрения появляется безбашенный друг. Он и развеселит, если грустно, и пошутит смешно, и составит компанию во время выполнения домашки по физике. И даже неважно, что он ее совсем не понимает и списывает у Мина, — оно того стоит. Плевать, что Хёнджин последние месяцы больше времени всегда уделяет компании таких же «крутых пацанов» как он, что иногда звонит ему в пьяном угаре и что-то неловко мямлит, что постоянно трындит про свэговую жизнь. Сынмину хватит и тех родных сердцу пары часов, которые ему уделяет Хёнджин, отказываясь идти в караоке с более влиятельными подростками, чем младший. Этого предельно достаточно, чтобы скрасить его серую жизнь.       — Сегодня такая погода хорошая! — слышит он снова голос Хвана, отвлекаясь от томных раздумий.       У Хёнджина сегодня имидж потрясающий — спадающие тёмные локоны на плечи, расслабленные черты лица, льняная белая рубашка, мягко мнущаяся, когда парень устраивается поудобнее на разноцветной простыни, которую они принесли на берег реки Хан. Под ней можно прощупать немного мокрую от ночной росы траву, что Сынмин и делает, пока не может оторвать взгляда от такого родного Хёнджина.       Такой хён, на фоне такого вечернего пейзажа, смотрелся невероятно. Будто принц, вышедший из волшебной книги. Его улыбка такая нежная, в глазах калейдоскопом искрятся фонарики и отблески реки — всё, что Сынмину было нужно. Это определенно заставит сердце биться чаще, а улыбку расцвести на умиротворённом лице.       — Скажи же? В середине сентября обычно прохладнее ночью, — продолжает старший, и Ким робко кивает, ловя себя на том, что долго пялится на друга детства. Это только его секрет — любить кого-то такого, как Хёнджин, не по-дружески, для любой девчонки нормально, но было ли это правильно со стороны Сынмина?       — Ты мне внезапно позвонил… — протянул задумчиво Ким, не отвечая парню напрямую. — Я думал, что тебя снова из передряги вытягивать надо.       — Эй, я не настолько безнадёжный, слышишь?! — охает Джин и толкает друга в плечо. — Мне уже нельзя по другу соскучиться?       Сынмин отвернулся, улыбнувшись. Снова это. Чувства. Хёнджину стоит только позвонить и позвать — у Мина уже в груди фейерверки взрываются.       — Мы уже давно не сидели здесь вместе, — вздохнул Хван, расположившись поудобнее.       — Я тоже соскучился, — блаженно откинулся и Сынмин, изредка поглядывая на старшего.       — Помнишь, как в детстве предки нас на это же место водили? Чума-а-а! Так круто было… Как вспоминаю, так сразу хочется повторить всё, что мы тут с тобой вытворяли! Вот помню, например, как здесь ещё раньше где-то качели стояли… Вон там! — Он показывает пальцем на отдалённое деревце.       — Мы с тобой всегда наперегонки занимать его бегали, а потом ругались, потому что эта игра была нечестная!       — Мы уже тогда играли с тобой весьма грязно, — оскалился Хёнджин и захохотал. Сынмин попытался сжевать накатившее смущение.       — О, а я помню, как ты прыгал у дерева, попытался сделать сальто и в итоге впечатался прямо в кору!       — Э-э-эй, не самое лучшее воспоминание ты выбрал, — закатил глаза Хёнджин. — Меня потом мама так за это шпыняла… Я ещё долго с этим дерьмовым пластырем на лбу ходил, думал, что он ко мне прирастёт! Знаешь, как его больно отдирать было?! Даже представить не можешь!       — Ты мне казался тогда безумно крутым… — немного тише сказал Сынмин и отвёл взгляд. Хёнджин удивлённо выпучил глаза.       — Чё, правда что ли?       — Да. Я бы не смог сделать так, как ты. Во всяком случае, ты просто никогда не боялся себе что-нибудь сломать, а я — наоборот.       — Мой тихий-тихий Минни, — счастливо растянулся в улыбке Хёнджин и схватил младшего за щёки, отвратительно приторно тиская. Сынмин густо покраснел, попытавшись увернуться от контакта, но всё бестолку — Хван настойчивый, безумно тактильный. Удержать его невозможно. — Вот поэтому я тебя называю сокровищем. Попробуй только найди ещё одного такого же крутого друга, как ты!       Мин заметно зажался. Сердце отбивало резкий темп прямо в виски — и почему Хёнджин настолько настойчивый? С самого начала, как только Мин почувствовал это странное обжигающее чувство, оно буквально преследует его с каждым разом, как только Хван касается его, смотрит или просто находится в поле зрения. Сынмин не знает, куда себя деть — мыслей сразу так много, эмоций ещё больше: от простого восхищения до чёртового возбуждения. Хёнджин в каждой бочке затычка — любит упоминать, как ему с Минни хорошо, и какой же он классный на самом деле, а Сынмину как бы не провалиться со стыда и влюблённости. Для него это «сокровище» звучит по-особенному.       Но Хван ведь очевидно ничего не имеет под этим в виду, так? Мин много раз видел, как друг расхаживает перед девочками, светит везде своей красотой и влюбляет полшколы. Как перед таким можно устоять вообще? Может ли Хёнджин вообще полюбить такого, как Сынмин? Интересовали ли его парни вообще? Сколько процентов их дружбы заполняет его сердце? Есть ли там хоть один от любви?..       — Кто тут из нас крутой вообще? — не подаёт виду младший, толкая друга в плечо. — Вспомни, кто ты. За тобой вся средняя и старшая школа на цыпочках ходит.       — Думаешь, есть в этом что-то крутое? — поднял брови Хёнджин.       — Ну… конечно? Слушай, мне бы хотя бы грамма твоей уверенности… — Сынмин заметно потускнел. — Я боюсь лишнее слово сказать одноклассникам, только бы они меня не зашугали… Я чувствую, что держусь на плаву, только потому, что ты авторитет имеешь и меня выгораживаешь. Думать даже не хочу, что бы со мной было, если бы не ты.       — Минни, хватит себя так принижать, — нахмурился Хван. Когда он серьёзный, весь мир тут же внимает. — Ты был бы крутым и без меня, ты и сам должен это понимать.       — Я даже на капелюшечку не такой, как ты, о чём ты вообще?       — А что, по-твоему, определяет мою крутизну?       Сынмин задумался и вжал голову в плечи.       — Ты уверенный в себе, харизматичный, всегда веселишь толпу, не боишься показывать настоящие эмоции, ходить в клубы с друзьями и выпивать… Ты выглядишь безбашенным, и это привлекает других. Во мне нет даже части тех качеств, которые есть у тебя, хён. Всё, что я делаю — учусь и сплю, неужели я могу быть классным по-твоему?       Хёнджин застыл, медленно бродя по лицу своими янтарными глазами, а затем одними губами сказал:       — Ну конечно, сокровище.       Молчание. Сынмин смотрит на него смущённо, немного отрешённо, но всё же безумно благодарно. Он, по правде говоря, до сих пор не понимал, почему Хёнджин считает так, но хочет хотя бы немного верить. Хван всегда был с ним искренним, хоть и наглым и громким. Это Ким ценил в нём больше всего. Хёнджин не умел врать, даже если хотел утешить Сынмина в трудные времена.       — Крутизна не завязана на пьянках и безрассудстве, Минни, — тяжело вздохнул Хёнджин. Лицо его помрачнело — на секунду Сынмин потерял из виду, как быстро сменилось приподнятое настроение друга.       — Не похоже на тебя, — поджал губы Ким.       — Я просто недавно понял это.       — Насколько я заметил, ты наоборот зачастил с тусовками. Когда ты успел?       — Я просто решил напоследок попробовать всё заново, — сдавленно пробормотал Хёнджин. — В такой жизни нет ничего особенного. Ты только лишний раз доказываешь сам себе, что ты слаб перед запретами, Минни. Это не уверенность, а всего лишь глупость. Так что никогда, никогда не становись таким, как я, ладно?       — Ты берёшь от этого только одно качество, хён, — возразил Сынмин, вздохнув и посмотрев на чистую гладь воды впереди. — Ты не замечаешь, насколько же открыт для общения с другими, и насколько я уступаю тебе с этим.       — Тебе обязательно общаться с другими, как я? — задал встречный вопрос Хёнджин, придвинувшись ближе. — Я делаю это только для того, чтобы поднять репутацию и завоевать доверие учителей. Я настоящий только с тобой, а ты — со мной.       Сынмин вздрогнул. По коже пробежали мурашки — Хван казался предельно серьёзным и тусклым, будто собирался сказать что-то грустное. Ким мысленно напрягся и старался не смотреть ему в глаза, вглядываясь в небоскрёбы на другой стороне реки.       — Всё равно скоро от этого придётся отказаться и попрощаться со всеми, — вдруг вымолвил он, и Сынмин сглотнул. Сердце от страха уползло в пятки.       — Ты… о чём?       — Я поговорил с родителями и решил уехать учиться в Японию.       Взгляд младшего надломился. Он продолжал смотреть куда угодно, но только не на Хёнджина. Что-то подсказывало ему, что смотреть на него будет самым неправильным решением. Он боялся увидеть там страх, горечь или (не дай бог) радость от скорого переезда. Мин почувствовал себя тем ещё эгоистом, ведь очень этого не хотел. Мысли спутались в тугой клубок, и Сынмин пытался его побыстрее распутать, пока не вовремя не дал волю эмоциям.       — Ты позвал меня, чтобы сказать это? — Ким мысленно охнул от своего голоса — он казался хриплым и надтреснутым. Такое чувство, будто он сейчас заплачет. Какой же позор.       — По большей части — да, — отрезал коротко Хёнджин, и сердце защемило.       Сынмин всегда знал и понимал, что родители его друга были богатыми и могли позволить для сына что угодно. Однако всегда думал, что со своим характером Хёнджин никогда не согласится на подобное. Хван толком и не изъявлял желаний уехать куда-нибудь. Насколько Ким помнил, они даже мечтали о том, как пойдут в один университет и будут работать вместе, чтобы быть неразлучными всю жизнь. Но все мечты Сынмина тотчас же рассыпались — его друг детства собирался отправиться в собственное дальнее плавание, оставив младшего на берегу в одиночестве.       — Я не вижу смысла оставаться здесь… — сглотнул Хёнджин, и Сынмин краем уха услышал, как шелестит под ним трава. Он, видимо, пересел в более удобную позу. Ким не хотел на это смотреть. — Здесь нет ничего, кроме этих безбашенных пьянок и противных учителей. Предки говорят, что причин жить в Корее у меня нет, поэтому предложили на моё усмотрение переехать к родственникам в Токио. Я подумал, что это было бы неплохо… К тому же, экзамены скоро. Как всё сдам и выпущусь, так и уеду. Думаю, это будет неплохим опытом для меня.       Кима пригвоздило к простыне на земле. Он почувствовал, как в носу противно защипало, и он попытался сморгнуть нить слезы на покрасневшем веке, посмотрев снова вперёд. Когда Хёнджин замолчал, Сынмин наконец услышал гулкий стук его сердца, так и пытающийся заставить его достучаться до сути.       Прозрачная гладь реки Хан, переливающиеся на ней цветные дорожки фонарей, мягкая, немного мокрая трава и сидящий рядом Хван Хёнджин — всё это Сынмин боялся потерять. В этом была вся его жизнь.       Сынмин не выдержал.       — А как же я?       Он вдруг повернулся к Хвану и ощутил мокрые дорожки слёз на щеках. Парень даже не заметил, как потерял самообладание, когда увидел в Хёнджине ту же скованность и что-то разбитое внутри. Они посмотрели друг на друга, глупо хлопая мокрыми глазами. Старший машинально облизал губы. Ким выглядел будто сорванный, никому не нужный цветок.       — Как же я? — повторил Сынмин, подползая ближе. — Разве я — не причина, чтобы остаться, хён?..       — Минни…       — Хён, неужели ты готов всё так просто выбросить? Всё то, что мы здесь пережили? Я чувствую себя так паршиво из-за того, что говорю так… эгоистично, но… Я не могу, хён, я не могу слушать это. Я не могу отпустить тебя, потому что ты стал моим домом, неужели я не могу стать причиной для того, чтобы ты оста…       Сынмин не успевает договорить. Хёнджин вдруг цепляется за него и тепло обнимает, тычась носом в шею. Ким может поклясться, что чувствует его грустную улыбку. Он шмыгает носом, пальцами сжимая льняную рубашку и молча бегает глазами по мокрой траве. По его волосам пробегает ладонь Хвана, осторожно поглаживает. Ким чувствует себя двояко — вроде бы хён прижимает к себе, а вроде хочет горестно попрощаться. Ощущать подобное невыносимо.       — Я просто боюсь, что ты отвергнешь меня, если я решу тебе признаться.       Сердце совершило кульбит. Сынмину стало холодно, когда горячее тело отстранилось, но вдруг холод сменился действительно раскалённой температурой, ведь Хёнджин прижался к пухлым губам своими и мягко дотронулся до щеки. Младший сжался и чуть ли в голос не заплакал — его хён целует нежно, аккуратно, будто бы боится навредить. Ким всегда восхищался им, потому что знал, что Хёнджин безумный и уверенный в себе на людях. Только с другом детства он может быть таким робким, осторожным и нерешительным как сейчас.       Сынмин принимал все его достоинства и недостатки так же, как это делал Хёнджин, когда говорил, что младший — его сокровище.       — Прости, — шепчет Хёнджин, чувствуя себя, кажется, совершенно нелепо, потому что не почувствовал живой отдачи.       — За… за что? — вдруг отмер Ким, всё ещё ощущая прикосновения на губах.       — За то, что ты мне нравишься, и… За то, что я так этого испугался и даже решил переехать… Я не такой смелый, как ты думаешь, я так боялся того, что наша дружба разрушится, и я потеряю тебя. Боже, я идиот, какой же я идиот! Даже сейчас я сделал это, прости меня, пожалуйста…       — Хён, ты правда такой глупый…       Младший снова оказался прерван. Хёнджин осторожно стёр большими пальцами слёзы на чужих щеках, собирался стыдливо отстраниться, но теперь этого не допустил Сынмин. Улучив момент, он осторожно, будто на пробу попытался повторить за Хваном — мягко поцеловать и, прикрыв намокшие веки, схватиться за рукава. Даже после того, как Хёнджин признался ему, он всё равно боялся, что это всё — его сны, и в реальности его посчитают сумасшедшим и оттолкнут. Какое счастье осознавать теперь, что это взаправду, когда на поцелуй охотно отвечают, и Сынмин наконец может глупо улыбнуться.       Они целуются так долго, как только возможно — невинно и трепетно, ведь спешить было некуда. Сквозь томные выдохи Сынмин признаётся ему в любви, обнимает, не отрываясь от сладких отпечатков на губах, чувствует, как в животе порхает рой бабочек. Хёнджин ощущает то же самое, поэтому позволяет себе так съехать на идиотскую эмоциональность. Сынмин в его руках такой мягкий, податливый и хрупкий, будто бы хрусталь — дотронься не туда, и разобьётся.       Хёнджин боится его потерять тоже, поэтому так ярко светится, не может перестать обнимать и шептать, что Минни — его самое дорогое сокровище, которое он нашёл на реке Хан.