Это я не достаю до пола ногами?

Когда глаза закрываются, Вэй Ин видит воспоминания, словно акварельные рисунки на бумаге, где его собственная макушка выделяется чернильным пятном. Он снова маленький, совсем как малыш Юань (старательно вычёркивает из головы «был», словно это поможет), солнце яркое, заставляет чуть щуриться, а мама, идущая рядом и придерживающая за руку, опять кажется сильнее всех в мире. Деревья вокруг такие большие, что он думает — если начать играть в прятки, никто никогда не найдёт. («Кроме Лань Чжаня», — шепчет что-то внутри скорбно-нежно, но Усянь отбрасывает эти мысли, возвращаясь в русло памяти.) Улыбка на лице расцветает сама собой, когда в голове звучит чуть хриплый смех отца, и его глубокий голос: — Тебе эта трава по пояс, посмотри-ка!.. Вэй Ин совсем не хочет думать о том, что через несколько мгновений расстанется не только со своей жизнью, её ему не жаль. Совсем-совсем, до гулкого безразличия. Жаль этих крупиц тёплых воспоминаний. Усянь делает новый возможно-самый-последний-в-своей-жизни вдох и пару раз шевелит ногами, вновь погружаясь в воспоминания того дня. Он снова не достаёт до земли ногами. — Это земля до твоих ног не достаёт! — нежный голос матери и её мягкая ладонь, опускающаяся на макушку. Она треплет тёмные волосы, совсем как тёплый южный ветер, только в разы приятнее и от того сейчас больней. Теперь его волосы развиваются не благодаря, а вопреки. До конца падения считанные секунды, а Вэй Ин снова маленький, солнце яркое, мама опять сильнее всех в мире…

***

— Я снова боюсь собак, — выдыхает он тяжело, лёжа на земле. За тринадцать лет совсем ничего не поменялось. Та же река и города, те же страхи и его грехи, которые, разумеется, никто не простил, даже сам Вэй Ин. — Мне как раньше по пояс трава… Он вдруг понимает, что тогда (это было слишком давно, чтобы считать, да и ошибиться с этой смертью стало так легко), когда он был совсем маленьким, оказался совершенно прав. Спрятаться в деревьях легче лёгкого, а в высокой траве хотелось остаться жить, лишь бы оставаться для всех мрачной легендой, не более. Рядом пролетает пчела и всё, что Вэй Ин может — горько усмехнуться, вспоминая как в детстве Цзян Чэн их боялся. — Те, кого ты считаешь врагами, просто делают мёд! — Просто делают мёд, — Цзян Чэн кивает сам себе и хмурится, прячась за спиной брата. Внутри разливается тепло собственной значимости и Усянь улыбается широко-широко, безмолвно обещая, что защитит. Цзян Чэн, кажется, верит. Вэй Ин почти готов расплакаться прямо в этой чёртовой траве, когда вспоминает это. Тогда всё было так просто, шуточные перепалки, заканчивающиеся новыми синяками, парой новых шуток и качающей головой Цзян Яньли. Вэй Ин закусывает губы почти до крови, вспоминая сестру. — Я стал сильнее, — говорит он куда-то в проплывающие неспешно облака. — и теперь я не прибегу к тебе, испугавшись монстров, шицзе. Честно признаться, — он давит улыбку, как будто Яньли может его сейчас видеть. — я однажды прождал чудовищ целую ночь, а они не пришли. Наверное, все испугались А-чэна. — он хихикает, прикрывая глаза рукой, позволяя одной единственной слезинке скатиться по щеке.

***

Усянь вдруг чувствует, как перехватывает дыхание, стоит увидеть Лань Ванцзи так близко. Сердце бьётся быстро-быстро, впервые с воскрешения. Или даже впервые с… Он не уверен. Во время падения было легко и спокойно. Как будто изначально знал, что всё идёт к тому, что его жизнь оборвётся именно так. Единственное, что заставляло беспокоиться — холод окутывающий ладонь которой касалась окровавленная рука Лань Чжаня. Наверное, ему было больно. Вэй Ину точно было. «Я ещё не разучился радоваться», — думает он, подглядывая из-за дерева, как его (по спине пробегают мурашки, потому что нет, не его. Уже тринадцать… Никогда не его.) Второй Нефрит говорит с Цзян Чэном, заставляя того кипеть от злости. Не то чтобы Цзян Чэна сложно довести до такого состояния, но Вэй Ин не может сдержать смешок. Должно быть, отношения кланов не улучшились за тринадцать лет. Ветер дует чуть сильнее, срывая с деревьев листья и Вэй Ин завидует этим листьям, когда Лань Чжань поворачивается в его сторону. Хочется улететь, лишь бы не попадаться ему на глаза. Жгучее чувство вины захлёстывает с головой и вынуждает позорно скрыться за стволом дерева. Как будто прятки. Чуть позже он вновь это чувствует — желание быть унесённым, лишь не видеть в приступе слишком сильных эмоций брата и покойную сестру. Образы говорят с ним, но слова ощущаются как осколки стекла в душе. Подсознание играет с ним злую шутку, показывая отражения любимых людей в воде. Там нет Лань Чжаня, и на том спасибо. Этого бы он не вынес. С тяжёлым вдохом приходит осознание, в который раз за день хочется разрыдаться и побежать к шицзе, даром он говорил о том, что стал сильнее. Когда слышатся слова каких-то заклинателей о том несносном мальчишке — Цзинь Лине — Усянь вновь ощущает, что не достаёт до земли ногами, словно факт того, что он натворил простыми словами, бьёт по коленям, заставляя рухнуть на камни. К душевным (если у него вообще есть душа) шрамам добавляются ещё и синяки. Зато жар от пощёчины самому себе чувствует ясно, но думает, что этого недостаточно. Так что он язвит, когда поднимается после удара плетью. Язвит, но понимает, что заслужил. Сам себя давно уже в этом убедил. Наверное, заслужил ещё в тот момент, когда вновь открыл глаза. Сознание медленно утекает, пока в голове крутится лишь одно желание, чтобы всё оказалось затянувшейся небылицей. Фантомное ощущение почти родных тёплых рук Лань Чжаня Вэй Ин списывает на помешательство. «Я просто хочу, чтобы это был сон. Сон, где я снова маленький, солнце яркое, шицзе опять сильнее всех в мире…»

***

Знакомый до боли запах сандала едва не вызывает первую за новую жизнь истерику (наверное, он не имеет на неё права. И на истерику, и на жизнь, и на ощущение Лань Ванцзи рядом), но Вэй Ин сильнее жмурится, втягивая носом воздух и лишь потом тихим, хриплым шёпотом говорит: — Тут так тепло, — звуки музыки прекращаются, как и едва слышимое до этого дыхание Лань Чжаня. Зато биение сердца Вэй Ина затмевает всё, даже его собственный голос, хотя, если честно, это не так сложно в сложившейся ситуации. — и пахнет тобой. Я, — слова, что всегда оставались лишь комком в горле, после всего произошедшего даются, на удивление, легко. — скучал по этому запаху. Когда был моложе, — он не открывает глаза, всё сильнее напрягаясь, когда Лань Чжань подходит ближе, садясь на постель. Тепло его бедра ощущается рядом слишком идеально, как будто в клане Лань новое правило. — думал, что было бы замечательно свернуться в клубок, совсем как кот, или кролик, — Вэй Ин усмехается, но сам не может понять, чего больше в этом смешке: горя или мягкой ностальгии. — и лежать у твоих коленей. — неожиданным всхлипом он пугает самого себя и закрывает глаза рукой. — Но всё, что я мог, это не доставать до земли ногами, сидя ночами на твоей крыше. Я тогда думал, что если ты сейчас выйдешь, я сдамся. Просто сдамся тебе, но время было позднее и ты, конечно, спал. А я всё ждал на той крыше, выучив каждую черепицу… Лань Чжань молчит, только осторожно, как будто Вэй Ин фарфоровый (в действительности, он бы не отказался таким оказаться. Всё стало бы куда проще. Одно неверное движение и нет никаких проблем. Все знают, что Вэй Ин слишком неуклюжий. Все знают, что Вэй Ин проблема), отнимает руку от его лица, переплетая их пальцы. У второго Нефрита горячие мозолистые от игры на гуцине ладони, которыми он оглаживает чужие костяшки и это тоже ощущается идеально. Говорить вдруг перехотелось, но открывать глаза казалось слишком рискованным, как будто после того, как они пересекутся взглядами, Лань Чжань отпустит его. Встанет и оставит одного, забирая с собой тепло и запах сандала. Вэй Ин всегда думал, что он смелый. Думал, что боялся только собак и злого Цзян Чэна, что, если подумать, было схожими понятиями. Но сейчас, в ту самую секунду, когда дыхание Лань Ванцзи ощущается так близко к губам, Усянь понял, что боится только того, что всё это на самом деле сон. Последний подарок подсознания перед тем, как он провалится в бездну серой реальности, где окажется всеми ненавистным Старейшиной Илин. Боится, что горячие руки, обвивающие его за талию, и губы, оказавшиеся непростительно покусанными не самим Вэй Ином, просто его собственная фантазия. Что Лань Чжань, искавший его (правда? Его же?) все эти годы, окажется сном. Но стоит только взять себя (и плечи Ванцзи) в руки, открыть глаза, как земля (да и вообще всё, если уж на то пошло) уходит из-под ног. Вэй Ин как будто снова меленький, словно в том дне, когда чувствовал себя слишком счастливым. Потому что взгляд Лань Чжаня ярче и теплее сотен солнц, а руки, обхватывающие его и прижимающие ближе, сильнее всех в мире. Судорожный выдох как-то сам собой вырывается из горла, и руки цепляются за Ванцзи сильнее, чем когда-либо. Поцелуй в висок кажется не простой нежностью, а обещанием защищать, какое когда-то давал сам Вэй Ин. Вэй Ин всё ещё боится собак и оставаться один. Вековые деревья всё ещё такие большие, что в них можно играть в прятки, как и в траве до пояса, только теперь он точно уверен, что Лань Чжань (его. Точно его), обязательно найдёт и прижмёт к себе, оберегая от всего. Вэй Ин, несомненно, стал сильнее, но почему бы не бежать в тёплые объятия Ванцзи, когда хочется спрятаться от чудовищ, которые живут внутри?