Друг

Маркиза Фукиано, брата матери, Эстебан любил. Этот крупный, шумный, неделикатный и всегда слегка вспотевший человек был добр к ним с сестрой, и хотя Анна-Рената боялась его и убегала сразу прочь, не взяв даже предложенных игрушек, Эстебан всегда оставался послушать его диковинные истории. Мать не гнала сына, позволяя засиживаться в малой гостиной со взрослыми до темноты. Взрослея, Эстебан стал чаще замечать поджатые губы матери и презрительно скривлённые — отца, научился понимать, отчего добрую, но шумную и неумную бабку не зовут к ним в дом и не принимают при дворе. Постепенно из смущённого молчания выплыла история второго брата матери, священника, сидевшего в Багерлее, а после отправившегося в дикие земли в Варасту. Родственники по материнской линии не могли бы составить ему протекцию или сослужить добрую службу. О них не стоило говорить в приличном обществе и не следовало упоминать даже в собственном доме, и всё же… Всё же дядя подарил Эстебану Ричарда. Восстание он помнил плохо. Ему было двенадцать, всё его время занимали тощий ментор по описательным наукам и учитель фехтования, но даже эти скучные, всегда словно дремлющие на ходу люди вдруг очнулись и заговорили с оживлением, глаза их блестели. Один принёс карту Ренквахи и долго рассказывал Эстебану о климате и периодах замерзания болот, у другого в руках вдруг задорно зазвенела шпага. Самые лучшие, служившее ему до самой Лаик приёмы Эстебан узнал и запомнил — а после прилежно отработал один — именно тогда. Восстание захлебнулось. Отец вернулся к обязанностям обер-прокурора, мать отправилась с ним ко двору, в поместье стало тихо. Учителя фехтования отослали, заменив дриксенцем, учившим Эстебана языку и танцам. Тянулись длинные безотрадные дни. Вот тогда-то и принялся приезжать дядя. В первый раз, необыкновенно довольный собой, он долго пересказывал Эстебану разговор с его отцом, беспрестанно повторяя «Ты уже взрослый юноша, ты меня поймёшь». Эстебан кивал. Быстро пьянеющий дядя вызывал в нём странные чувства: смешанное с брезгливостью ощущение собственных мастерства и возможностей, понимание своего умения убедить в чём-то человека, заставить его поверить или отказаться от идеи, изменить в нём что-то. Это была власть, и она пьянила куда лучше разбавленного вина, которое, по требованию герцогини Урсулы, только и подавали во время дядиных визитов. — Герцогиня Мирабелла осталась вдовой, — весело говорил дядя, сам, не дожидаясь слуги, подливая себе вина. — Древний род, хорошее имя, но никаких средств, особенно сейчас, после восстания! А у неё дети! Наследник, мальчик, как же его — такое сложное надорское имя… Ричард! Твоих лет, Эстебан! Когда я женюсь на герцогине, вы станете кузенами, будете с ним играть… Впрочем, что я говорю! Ты ведь уже совсем большой! Фехтовать, ездить на охоту, чем там ещё положено заниматься молодым дворянам, равным по положению! Соблазнять красавиц и драться на дуэлях! Но это потом, потом… Дядя пьянел, язык его ворочался всё хуже, но Эстебан сидел, как его научили, держа спину прямо и вежливо слушая, до самого конца. Дядя обещал ему собственного друга, единственного, кто был бы равен ему самому. Того, кто смотрел бы ему в глаза, не заискивая, не искал его общества, чтобы поправить свои дела… Возможно, они даже дрались бы, споря, чей род древнее! В библиотеке Эстебан разыскал труды по генеалогии старых семейств — самого его учили истории только в пределах четырех сотен лет, с воцарения династии Олларов, и с восторгом упоения прочитал, что семья Ричарда равна по возрасту самой Кэртиане: его род гораздо, гораздо древнее Колиньяров, а все дела семьи Эстебана для таких, как старая знать, — летящий по ветру песок. В ту ночь Эстебан едва мог заснуть от возбуждения и азарта. «Здравствуйте, Ричард, — скажет он в их первую встречу. На нём будет… будет новый колет в родовых цветах, непременно, с вышитым золотой нитью медведем. Он будет стоять на вершине лестницы как хозяин дома. — Здравствуйте, Ричард. У нас с вами много общего, вы знаете? Каких-то сто лет назад, — а что такое сто лет для рода, подобного вашему? — сто лет назад Жорж Сабве, мой предок, старший сын маршала Талига Реми Колиньяра, защищал королевский дворец во время попытки брата короля Карла Второго захватить власть. Ваш прадед тоже был там, вы читали? Пройдёмте в библиотеку, я покажу вам семейную хронику!» Хроника ждала своего часа в одном из запертых на ключ шкафов в библиотеке. Посередине были расставлены столы для работ переписчиков и огромные сферы для изучения астрономии. Из окон виднелись далекие, скрытые дымкой горы. Внизу цвели строгие, геометрической формы сады и били фонтаны. Через несколько недель напряженного самостоятельного изучения истории Талига Эстебан понял, что позолоты и красной туши в хронике его семьи слишком много, показывать такое Ричарду Окделлу будет так же неловко, как рядить в платье булочницу и приглашать ко двору герцогини. Кроме того, после смерти отца-мятежника Ричард Окделл сам был герцогом. Эстебан Колиньяр оставался всего лишь графом, и история его семьи была слишком коротка, чтобы о ней вообще захотел говорить кто-то, чей пращур был ушедшим богом. Эстебан кусал губы и сжимал кулаки. Ричард постепенно заполнял всё пространство рядом с ним, читая его книги и танцуя рядом с ним в огромных гулких залах, освещённых полностью для него одного, только одного. Впрочем, даже это было лучше, чем танцевать лишь с собственной тенью. Дядя приезжал по-прежнему, и Эстебан сбегал по широкой парадной лестнице ему навстречу, расспрашивая о делах и сводя разговор к единственно важному: — Ты уже помолвлен, дядя? Герцогиня приняла твое предложение? Дядя отдувался, смущенно улыбаясь в усы, разглагольствовал о бедственном положении Надора и о том, что деваться вдове некуда, но с каждым разом всё менее и менее уверенно. — Отец может попросить руки герцогини для тебя, — заявил как-то Эстебан, устав от бесконечного ожидания. Его Ричард был с ним неотлучно: они смотрели на звёзды с башни, скакали в весеннем лесу, слушая пение птиц, читали и чертили карты вместе, но Эстебан всё ещё не знал, как тот выглядит: высок ли? Подойдет ли ему вторая лошадь Эстебана? А будет ли по руке шпага? — Нужно привезти портрет герцогини с детьми сюда, к нам, — строго сказал он. Дядя смущенно забормотал что-то, но Эстебан уже знал, и как настоять на своём, и что можно купить на деньги. Через несколько месяцев портрет герцогини Окделл с наследником и его сёстрами оказался в Сабвэ. — У тебя будут кузины, — сказал Эстебан сестре. Та фыркнула и заявила, что не желает ничем делиться с нищими родственницами, у которых нет ничего, кроме тысячелетнего заплесневевшего гонора и траченных молью древних шуб. Что с ними делать на солнечном юге! Сам Эстебан смотрел только на Ричарда. Высокий, без сомнения, достаточно высокий, так же, как и он сам. Серьёзный сероглазый юноша, русые волосы, бледная кожа, северянин. Герцог Надора. Сын мятежника. Потомок бога. Ричард Окделл. Ричард. «Желаете утреннюю прогулку? — говорил ему Эстебан. — Предпочитаете шадди с молоком или без? Пьют ли шадди в Надоре?» Эстебан перебирал книги в библиотеке, жадно вгрызаясь в любые крупицы знаний о севере: как там одеваются, что едят, что растят в садах. «Составим партию в ахедрес? — интересовался он вечерами. — Вы достаточно хорошо говорите на дриксен? Хотите, я вам почитаю?» Ричард обрёл плоть. Он теперь рос рядом с Эстебаном, читал книги из-за его плеча, капал чернилами в его тетрадки, дрожал, купаясь без разрешения в лесном озере после бешеной скачки наперегонки, смеялся и пачкал одежду в лесных ягодах. Лесными ягодами пахли его тонкие губы, когда Эстебан всё же решился — в этот день ему исполнялось пятнадцать. Ричарду нужно было подождать ещё. «Фу?» — спросил Ричард, смешно вытянув губы трубочкой и касаясь их пальцами. Эстебан смотрел на него сквозь расчертившие истекающий смолой сосновый лес лучи закатного солнца и не мог насмотреться. В груди было жарко и больно. «Нет, — сказал он. — Нет, нет. Это совсем не фу. Просто мы пока не знаем как. Можно мне… еще?» Ричард беззаботно улыбнулся и потянулся ему навстречу. В день отъезда в Лаик он был обеспокоен и молчалив: ходил из комнаты в комнату, где собирали ненужные вещи, разбирали и вновь перебирали сундуки, бегали служанки, даже заглянула с женской половины дома взволнованная сестра, быстро и смущённо поцеловала Эстебана в щеку, стребовала с него обещание непременно вывезти её в столицу и убежала, шурша юбками. «Она так изменилась, да? — сказал Эстебан Ричарду, усаживаясь за стол с привычными картами и тетрадями, чтобы немного успокоиться. Ричард отодвинул соседнее кресло и сел так, как он это делал всегда: подавшись вперед, уперев локти в колени. — А твоя сестра? То есть твои сестры? У тебя три, я помню!» Ричард пожал плечами. «Мы все изменились. И я. И ты. Как я буду без тебя?» «Ты не будешь без меня, — Эстебан даже рассмеялся от облегчения. — Ты ведь приедешь. Ты будешь там со мной! Послушай…» — он наклонился и попытался взять Ричарда за руку. Тот медленно поднялся, сбросил его руку и ушел. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Эстебан откинулся на спинку стула и зажмурился, часто дыша. Ричарда он узнал сразу, прежде, чем тот назвал себя. Пожалуй, чуть выше, и волосы… Впрочем, в Лаик всех подстригли одинаково, его собственные длинные локоны, радость и боль матери, остались на каменном полу в зале, где они подписали клятву верности королю и Талигу. Ричард был совершенно такой — ходил, говорил и несмело улыбался именно так, как привык Эстебан, и невозможность коснуться, обняться и спать вдвоем в одной кровати, переплетя руки и болтая до полуночи или глядя, как неспешно плывут за окном созвездия, доводила его до исступления. Он вгрызался зубами в кулак, напоминая себе, что Ричарду тоже трудно, и он тоже терпит вынужденную, но краткую разлуку. Эстебан сдался спустя две бесконечные недели. Да, им нельзя было больше быть вместе. Но никто, даже жирный свин Арамона не мог запретить им разговаривать. — Как здоровье ваших сестер? — спросил он, садясь рядом в обеденном зале. Ричард вздрогнул и уставился на него, как на незнакомца. Эстебан улыбнулся, ободряюще и тепло. Сейчас бы сжать его руку под столом, пока никто не видит. Но он так боится нарушить здешние правила! Как будто и правда думает, будто Эстебан допустит, чтобы ему причинили вред! — Айрис, должно быть, будет представлена ко двору через год? Я был бы рад сопровождать герцогиню. Северин и Карл таращились на него на него так, будто он заговорил с прокажённым. Эстебан поморщился, вспоминая, какими были их лица, когда они одалживали у него деньги. Ричард напряженно смотрел в собственную тарелку. — Еще немного, — ободряюще шепнул ему Эстебан. — Скоро мы выйдем отсюда, и у нас снова все будет: скачки, звёзды, весь мир… Взревел что-то неясное Арамона, все унары вскочили и вытянулись. Эстебан улыбался с безоглядной, всё переносящей нежностью. Ричард на него не смотрел, отводя взгляд. Он потратил немало усилий, чтобы наконец оказаться в паре с Ричардом в фехтовальном зале. Тот часто задышал, едва подняв на него глаза. Эстебан сжал руки. скрипнула кожа перчаток. — Дыши, — забормотал он сквозь зубы, — дыши, дыши. Это надорская грудная болезнь, помнишь, мы читали с тобой о ней всё, дома, в Сабвэ, в библиотеке. Здесь не допросишься горячей воды, дыши, дыши сам! Ричард смотрел на него с ужасом, в его дыхании появились хрипы. Едва дождавшись команды к атаке, Эстебан бросился к нему в ответ на выпад, выбив шпагу и мимоходом поразившись тому, что Ричард не смог справиться с таким простым, многократно отработанным ими в паре приёмом. — Нужно растереть грудь, — шептал он, дергая застежки на тяжелой унарской куртке. — Ричард, мы же умеем с этим справляться, ты должен перестать волноваться, дыши со мной, давай вместе, и раз... — Отойдите от меня! — громко, в голос выкрикнул Ричард. — Не прикасайтесь, не смейте! Отпустите! Эстебан отшатнулся, замер, неверяще замотал головой и снова потянулся к нему: — Нет! Нет! Не волнуйся, сейчас нельзя! Я помогу! Это болезнь! Я знаю как... Кто-то тащил его за руки, кажется, Арно, а может, вездесущий Йоганн, постоянный отиравшийся около Ричарда, Эстебан вырывался, раздавая пинки и затрещины направо и налево, шпагу он отшвырнул сразу же, как только Арно подбежал к нему. За драку с оружием его вышвырнут отсюда навсегда, а просто за драку разве что накажут, и то Арамона побоится отца... — Все разошлись по комнатам! — загрохотал Свин. Подбежали слуги, мелкие серые человечки, невыносимо напоминающие мышей, Эстебан извернулся и дал одному из них по уху. Тот отлетел, прижимая руки к голове, потом встал на четвереньки и быстро отполз к стене, сливаясь с вечерними тенями. Что-то орал, надсаживаясь, Арамона, растерянно стояли унары, Ричард пытался подняться, держался за грудь. — Нет! — заорал Эстебан. — Послушайте! Слушайте! Нужна горячая вода, сейчас, немедленно! Прикажите этим своим крысам, чтобы живо принесли горячей воды, много горячей воды! У вас сейчас умрёт здесь унар, и мы все, все скажем, скажем, что видели это! Что вы виноваты! Арамона был страшен. Он поднялся, захлебываясь слюной, бешено вращая глазами, на губах выступила пена. Он раскрыл пасть и замолчал почти сразу, когда в наступившей тишине звонкий спокойный голос перекрыл начинавшийся хаос. — Господин полковник, унар Эстебан прав. Будет очень мудро с вашей стороны приказать подать воды и пригласить к унару Ричарду врача. Мы расходимся, чтобы не мешать вам исполнять свои обязанности. — Я не пойду, — огрызнулся Эстебан. — Пойдёшь, — спокойно ответил ему Арно и взял за плечо. — Если хочешь, чтобы он выжил. Все молча смотрели только на них двоих: как они шли к огромным сводчатым дверям, ведущим в холодные коридоры бывшего аббатства, и в наступившей тишине слышалось только жутковатое сиплое дыхание Ричарда. Когда Арно дернул тяжелую, разбухшую створку, от ее скрипа все словно ожили и медленно, неуверенно потянулись вслед за ними. — Я должен… — дернулся Эстебан. — Иди, — спокойным и ясным голосом ответил Арно. Напряжение, звеневшее в нем, могло бы порвать не одну струну. Ночь тянулась бесконечно. Узкий прямоугольник неба за окном то и дело перечеркивали мотающиеся туда-сюда под порывами ветра ветви старого ясеня. Эстебан пытался считать, вспоминать названия созвездий — все было напрасно. Тревога сжирала его изнутри, зудела под кожей. После второго удара колокола на башне он принялся молиться, путаясь в словах. В дверь еле слышно постучали. Он вскочил, бросился к дверям, одумался, и негромко спросил: — Здесь кто-то есть? — Эстебан, это Валентин, — ответили ему. — Вы желаете выйти? Не закричать ему удалось только чудом. Замок щелкнул так громко, что мог бы перебудить, должно быть, всех в этом сыром стылом месте. Высокий темноволосый юноша, одетый так же, как он сам, шагнул в комнату, загораживая выход. Пройти мимо, не подняв шума, Эстебану не удалось бы, поэтому он молча ждал. — Вы… с унаром Ричардом близкие друзья? — медленно, словно растягивая слова, спросил ночной гость. — Это немного странно… — Да, — выдохнул Эстебан, давая волю всей тщательно сдерживаемой страсти. — Да, да-да-да, мы близкие друзья, лучшие, единственные, давно, очень давно, с восстания его отца, когда нам было двенадцать, вы помните? Он жил у меня, у нас, мой дядя должен был жениться на вдовствующей герцогине Мирабелле, мой дядя, маркиз Фукиано… Валентин приложил ладонь к губам: — Мы здесь все же не называем имен. — Да-да, — зашептал Эстебан, — я знаю, я понимаю. Я очень волнуюсь за него. Мы можем… пойти к нему? С вами? У вас есть ключи? Еще один долгий, немыслимо долгий, осторожный, изучающий взгляд. — Да, — сказал наконец Валентин. — Мы, безусловно, можем. Ричард лежал на кровати и дрожал под тонким, намного тоньше, чем у самого Эстебана, одеялом. Глаза его были закрыты, на скрип открываемой двери он не шелохнулся. Эстебан бросился к нему, встал на колени у изголовья. Валентин замер у дверей. — Ричард, — заполошно шептал Эстебан, хватая его руки, холодные, как лед. — Ричард! Да что же это… Ему нужно согреться, нужно нормальное одеяло, дышать горячим паром, растирание… Ричард, ты меня слышишь? Дик! Дикон! Это я! Ричард открыл глаза, шарахнулся от него в сторону, ударившись о стенку, и хрипло просипел: — Нет! Уйдите! Отойдите! Не трогайте меня! Не смейте! Эстебан отпрянул было, потом снова наклонился над ним: — Что с тобой? У тебя жар? Валентин оказался между ними быстрее, чем Эстебан успел это заметить. — Нам лучше уйти, — произнес он безразличным холодным голосом, все также растягивая слова, и Эстебан вспомнил, где уже слышал раньше эту неприятную манеру — когда отец брал его с собой в присутствие. — Придд, — сказал он, закрывая глаза и пытаясь отдышаться. Панически частило сердце. — Валентин Придд, верно? Брат погибшего Юстиниана? — Верно, — бесстрастно подтвердил Валентин. — Эстебан Колиньяр, лучший друг Ричарда Окделла, сына мятежного герцога. Ваш отец не повесил его отца лишь оттого, что тому хватило чести и удачи погибнуть на поле боя. Эстебан выпрямился и сжал кулаки, оскалившись. — А вашего — лишь потому, что предатель не явился? Отсиделся в своей склизкой норе? Мгновение было тихо, только хрипы неровного дыхания Ричарда били по нервам, как ночной колокол. — Идёмте, Эстебан, — негромко и равнодушно сказал наконец Валентин. — Вам нельзя здесь оставаться. Ричард, я вернусь. Как в тяжёлом сне Эстебан дошел до своей комнаты, выждал, пока за его спиной щёлкнет замок и бросился на кровать лицом вниз, давая волю стыдным горячим слезам непонимания и обиды. Он всхлипывал, кусая подушку и сжимая до боли кулаки, обламывая ногти. И тогда Ричард вернулся. —Эй, — позвал он, настойчиво тряся Эстебана за плечо. — Э-эй. Держите себя в руках, граф. Ну что ты. Что ты. Я всегда буду с тобой. Говорить Эстебан не мог, в горле стоял ком, глаза опухли и с трудом раскрывались. Он молча сдвинулся на край кровати, и Ричард лег рядом с ним, устроив голову на его груди. Дышал он спокойно и ровно. Под мерный стук его сердца Эстебан наконец смог уснуть. Рассвет над Лаик был сумрачным и серым. На построении Эстебан не смотрел больше на другого, ненастоящего Ричарда. В комнате его ждал свой. Осторожные взгляды Арно и Валентина его нисколько не задевали, Северин и Карл и раньше вызывали у него только презрение. Значение имел только Ричард, и он вернулся к нему. Эстебан счастливо улыбнулся, дождался команды и сделал выпад.