Зачем ты меня сюда притащил?

***

— Напомни, Дост-кун, зачем мы здесь? — спрашивает Дазай, непринуждённо отодвигая черные стулья в квартире Фёдора и присаживаясь на один из них. Помещение, где они находились не вызывало особого восхищения и не сильно отличалось от места жительства других граждан Японии, разве что мебели было минимальное количество и цветовое разнообразие отсутствовало. Книги наполняли тёмный стеллаж, а занавески всячески пытались скрыть дневной свет. Рабочий стол сиял чистотой, компьютер стоял не выключенным и на нём была открыта вкладка какого-то скучного русского фильма, видимо, боевик девяностых годов. На вопрос Осаму мужчина ответил что-то на своём языке, снимая всем известную белую ушанку. Чёрные волосы слегка электризовались и прилипли к лицу, из-за чего Достоевский раздражительно смахнул их. Дазай наблюдал за ним, положив подбородок на руку и размышляя над тем, чего же хотел этот до мурашек холодный парень. Осаму имел догадки, но они были немного странными, даже слегка абсурдными, однако, не пригласил же Фёдор его по старой дружбе на чашечку чая? Он был почти уверен, что Достоевский не переносит всё, что связано с природой, а чай — сухие травы, но что же он тогда пьёт, помимо воды? Кофеварка в углу помещения ответила на вопрос Дазая. — Повторяюсь, зачем ты меня сюда притащил? Мне требовалось полюбоваться твоей квартирой или чего же ты хочешь от меня? — не выдержав скучающей тишины спросил Осаму. Фёдор посмотрел на него безразличным взглядом, прежде чем жестом указать идти за ним. Все русские такие странные? — подумал Дазай, лениво шагая по темному коридору. Спальня чуть меньше кухни: кровать, тумбочка, комод и плотные чёрные шторы, закрывающие достаточно большие окна. Небольшая лампочка светит на удивление теплым светом, а Фёдор садится на кровать, приглашая за собой Дазая. Это переходит все границы, Достоевский ведёт себя чертовски странно, нарушая все грани дозволенного. Точно ли это он? Не какая-то жалкая копия? Может, это Николай решил поиздеваться над обоими, пока сам развлекается с бедным Сигмой? Вопросы сыпались на голову Осаму, но ответов он не находил ни одной клеточкой своего мозга. Взгляд Фёдора устремился на руки Дазая. Он аккуратно взял того за запястье и заставил сесть рядом, не отпуская руку. Его всегда волновало, что же этот человек прячет под толстыми слоями бинтов? Неудачные попытки самоубийства или кожные заболевания? Рука Осаму была напряжена, но это не помешало Достоевскому расстегнуть рукав белоснежной рубашки и поднять его до локтя. На удивления, Дазай вовсе не худой и имел достаточно мускулистые руки для парня двадцати с чем-то лет. Федор порвал узел у локтя и начал медленно разматывать бинты, на что Осаму невольно вздрогнул, но руку не убрал. Он испытывал настоящий страх, будто, его загипнотизировали и он не управляет своим телом, позволяя Достоевскому делать с ним всё, что тот пожелает. Шрамы. Бесчисленное количество шрамов покрывали предплечье Дазая. Фёдор не стал жалеть, ему глубоко всё равно. Его не интересует история этих шрамов, с какой целью они были сделаны и как давно. Он желает лишь одного. Тело, сидящее практические вплотную к нему. Худые и длинные пальцы казались столь изящными, что с них можно было рисовать картины и писать стихи и поэмы. Достоевский поднёс эту очаровательную руку к своему лицу и провёл чужими подушечками пальцев по щеке, мягко, почти невесомо целуя запястья. Осаму напрягся. Всё-таки, его подозрения были не пустыми. Он не мог сдвинуться с места, пока холодные губы покрывали поцелуями его руку. Фёдор был до невозможности нежным, это совсем на него не похоже, но признать честно, Дазаю нравились эти прикосновения. Брюнет снял бинты и со второй руки, переплетая свои пальцы с чужими. Неровности шрамов приятно ощущались на губах и решив не медлить, Достоевский повалил Осаму на кровать, прижимая его своим телом. Он всё ещё не отпускал запястья человека под ним. Непонятного цвета глаза смотрели на бледное лицо, скользя взглядом с тёмно-каштановых волос на тонкие губы. Федор прижался к ним своими губами. Дазай громко вздохнул и невольно выгнулся. Тело, что лежало на нём не было тяжёлым и приятно ощущалось. Осаму закрыл глаза, поддаваясь манипуляциям Достоевского, а тот мысленно усмехнулся победе и продолжил свои действия. Фёдор провёл языком по полуоткрытым губам, углубляя поцелуй. Джинсы становились все теснее и теснее, а их владелец тёрся эрекцией о бедро Дазая. Наконец, он переключился на изящную шею. Вены на ней пульсировали и Достоевский зубами сорвал бинты, принимаясь оставлять сначала мелкие поцелуи, а потом уже яркие отметины. Осаму под ним сладко мычал, поддаваясь ласкам Фёдора. Хотелось большего, гораздо большего. Дазай и подумать не мог, что когда-то позволит человеку так дотрагиваться до него. Ранее он делал это сам, с целью удовлетворить свои потребности, но данный момент ощущался совсем по другому. Руки Достоевского блуждали под его рубашкой, расстёгивая пуговицы и оголяя плоский живот. Фёдор целовал острые плечи, кусал соски, оставлял синяки на запястьях. Когда с прелюдией было покончено, брюнет расстегнул ремень на брюках и оттянул их вместе с боксерами. Осаму облегченно выдохнул и прикрыл глаза, когда рука Федора опустилась на его член, проводя ей по всей длине. Достоевский прильнул к губам Дазая, плавно двигая рукой, заглушая удовлетворенное мычание. — Подожди, — прервал его Осаму. Бывший мафиози расстегнул пуговицу на джинсах Достоевского. Они не были полноценным препятствием, так что Дазай одной рукой расстегнул ширинку и приспустил вместе с бельем. Осаму знал, что парень сломается за секунду, стоит только его коснуться. В разгорающемся пожаре возбуждения и страсти сгорят все холодные приказы и не сразу понятные подколы. Дазай был в восторге, поэтому без раздумий взял его и потер большим пальцем головку. Достоевский тут же упал ему на грудь, уткнулся лбом в постель у головы Осаму. Когда он начал двигать рукой — укусил воротник его рубашки, глуша блаженный стон. — Это неожиданно с твоей стороны, но позволь мне закончить, — прошептал Федор куда-то в шею Дазая и обхватил рукой свой и чужой член, быстро надрачивая. Осаму впился в волосы Достоевского и притянул его к себе за очередным поцелуем. Так приятно, мокро и сладко ему было лишь во времена темной эры. Федор невообразимо нежный, видимо, уже опытный, потому что он чертовски хорош в сексе, как бы это не хотелось признавать. Внизу живота натягивался узел и парни чувствовали, что скоро разрядка. Достоевский ускорил движения рукой, впиваясь зубами в шею Осаму, пока тот жалобно простонал. Запястья Дазая крепко сжаты у него над головой, а ноги широко разведены. Он не мог ни о чем думать, сосредотачиваясь лишь на своих ощущениях. Из горла Достоевского впервые вырвался стон и брюнет прокусил кожу на плече Осаму, изливаясь тому на живот. Дазай обмяк следом, тяжело дыша и целуя Фёдора в волосы, пока тот без сил лежал на нём. — Мог бы прямо сказать, для чего притащил меня сюда. — Заткнись.

***