Красная книга

— Яку. Яку! Парнишка распахивает тёмные, как два мокрых кусочка асфальта, глаза и смотрит. Смотрит в потолок, а кажется, как будто бы в никуда. Невидящим взглядом, не мигая и не шевелясь... Рёбра сводит, трудно вдохнуть. За плечи цепко держат сухие, жилистые руки, от напряжения подрагивающие, словно после тяжёлой тренировки. У Яку нет сил, чтобы разлепить ссохшиеся губы и ответить: из горла вырывается только сдавленное подвывание, и у Тендо покрывается холодным липким потом спина от этого протяжного звука, какой издают только смертельно больные животные. Или природа... Когда обрушивается оползень и сама земля стонет от боли. — Не молчи! – Сатори едва не плачет. Мориске молчит. Его мысли всё ещё далеко. По серому туману несётся состав, громыхая тяжёлыми колёсами по несуществующим рельсам. Туман снаружи, туман в поезде – везде. Через каждую щель просачивается крохотная капелька мутного, влажного воздуха, за ней ещё одна и ещё. Вязкий туман обволакивает лёгкие изнутри, хуже гари от никотина. Глотку сдавливает, заливает густым, забивается в нос угрём, мешая дышать. Глаза жжёт. Яку судорожно всхлипывает. Пути состава нет начала, нет и конца. Серебристый гигант с гулким визгом из глубин самого себя — таково чудовище, бесконечно несущееся вперёд. Они вместе выходят из полутёмного кабинета, держась за руки. Для Яку эти бледные руки больше напоминают соломинки теперь. На вид хрупкие, как бы их не сломать ненароком неосторожным пугливым движением. — У тебя есть сигарета? — В зубы дам. Мориске жмурится под холодным и слабым, но таким ярким весенним солнцем, которое с каждым днём всё жарче, всё больше отпускает ужасы чёрно-белой зимы. Сатори хмурится и хватает старшего за руки, прижимая к себе резко, как это делают напуганные родители, которые только что нашли своего нерадивого дитятку. Сатори запрещает Яку курить, иначе сеансы ароматерапии полетят к чёртовой матери, как мусор. Хотя, скорее, как карточный домик, который Тендо строит уже долго. Долго и очень старательно. — Тото, — Яку качает головой с укоризной в голосе. Сатори в ответ на обращение только глупо улыбается кончиками тонких сухих губ и устало опускает плечи, готовый отдать за это тихое "Тото" все богатства мира. Все, кроме своего самого сокровенного. Мориске уже долгое время напоминает только тень того человека, каким был раньше, потому что осунувшийся, с тяжёлым взглядом, на дне которого болезненно плещутся водоросли, с отросшими золотисто-пшеничными волосами — Сатори говорит, что по цвету они больше похожи на заварной крем — он мелькает в квартире иногда и без конца молчит. Тендо не трындит без умолку, лишь изредка разбавляя душащее молчание голосом как можно более мягким. Яку чаще сравнивает его с началом истерики и равнодушно думает, сколько же Тендо ещё продержится. А Тендо не думает, иначе сойдёт с ума. Кожаные сиденья ободраны тем сильнее, чем ближе подбираешься к голове живой машины. Везде пыль, но дышать на удивление намного легче. По пятам следует высоченная чёрная тень, куда бы ты не обернулся - она за спиной. В истерике разбивая зеркало в ванной, лишь бы не видеть чудовище, Яку пытается утопиться, потому что вскрыться осколками зеркала не хватает решимости. Из душа его вылавливает своими твёрдыми руками (соломинки, это соломинки, мелькает в голове у Яку) Сатори, наспех заворачивая в мягкий махровый халат, который пахнет по-больничному скучно, каким-то самым заурядным стиральным порошком. Его несут над осколками. Он плачет, закрыв лицо руками. Ночью опять вскакивает в истерике. Тендо меняет эфирное масло в небольшой штучке, которая стоит над свечкой. Он не знает, как она называется, но ему всё равно. Запах и беспорядочные успокаивающие слова приводят уставшего в норму, давая шанс забыться тревожным сном на руках у своего стража. На новый год Тендо дарит любимому собаку. Яку дарит в ответ целую неделю без срывов и панических атак — ароматерапия приносит свои плоды, думает Тендо. — Может хватит? — в глазах мольба. Яку умоляет...Это удар под дых. Тендо к такому не готов, определённо не готов. — У тебя курс, — подавленно отзывается Тендо, понимая, что ответ на этот вопрос Мориске уже знает. Знает, что Тендо не откажет ни за что. — Занеси меня в Красную книгу за терпение. — Сатори улыбается. Губ касается осторожный поцелуй, такой невесомый, как крылышко вылупившейся бабочки. Он говорит своей дрожащей улыбкой гораздо больше, чем мог бы сказать дурацкими словами. У Тендо внутри всё сжимается, когда он смотрит на того, кого он с каждым днём любит всё сильнее, чем, он думал, он умеет любить. Через неделю, которые Тендо провёл на похоронах мамы, возвращаясь, они встретятся на улице. Листья свежие, влажные, умытые весенним дождём, сверкают под лучистым солнцем каплями, разбиваются, блекло отражаясь на поверхностях самых разных. Хлипко чавкают под ногами многочисленные лужи, он намеренно наступает в них и радуется, как ребёнок. Кажется, будто солнце запуталось в густых волосах, красных, как бок спелого яблока. В блеклых глазах с узкими зрачками пляшут лучики солнца. Он всё идёт. Он дышит полной грудью и улыбается всем: то, что было плохого и хорошего, он уже оставил. Не закрыл за тысячей стен, не поделился с миром, но выпустил на волю и как бы с тихой тоской проводил. Взглядом он встречается с чужими глазами, тонет в мутном, густом море. Цвет не то что сложно, но невозможно назвать. Как будто переспелая ирга. Стрижку шевелит влажный ветер, пробирается под футболку, под кожу. — Ещё не жарко. Где кофта? — невзначай роняет Яку, привычно хмурясь, стараясь казаться строже и серьёзнее. Нет ответа. Пламя на голове разметало, непослушная копна разделилась на пряди, упавшие на лицо. Бережный, робкий поцелуй, как будто в первый раз. И так снова и снова, пока не заноет от неудобного наклона головы шея. Они пойдут по пышному парку, будут часами сидеть вместе на лавке в этой сладковатой сырости, купят мороженое и, под ворчливое бормотание Мориске об опасности есть холодное на прохладной улице, поторопятся умять его вместе. День за днём они ещё будут встречать рассветы в одной кровати, имея возможность поочерёдно рассматривать спящего рядом. Никто не будет ничего терпеть, ведь терпеть и не нужно. В начале лета, утром уходя на прогулку, попавший в аварию Яку увидит любимого в последний раз; его испуганная, нежная улыбка, полная нерастраченой жизнерадостности, навсегда отпечатается клеймом в голове Тендо. Сатори не станет убиваться... Лишь пару раз умоется перед зеркалом в душной ванной, той самой. Посмотрит на свои опухшие глаза. Лишь пару мгновений будет потрачено на попытку небрежно зашить нанесённую миром рану. Эта рана уже никогда ни за что не затянется, никто ничем не сможет помочь. В любви к миру, забравшему у него любовь всей жизни, Сатори найдёт успокоение. Он счастлив.