Совсем не человек

      Фамилия была у него дурацкая — Заяц. Без всяких -ов и -ев, просто Заяц. Его так все и называли, по имени никто даже и не пытался. Он весь был вечно такой чистенький, прилизанный, в костюмчике и с портфельчиком. На лекциях садился за первую парту, доставал футляр с очками, цеплял их на нос, а потом сидел, записывал все ровным мелким почерком.       Еще и на матане препод на вводной лекции решил всех зачем-то расспросить о том, как кто поступал. Так этот встал, поправил очки и, ослепительно улыбнувшись, проговорил, что занял призовое на Всесоюзной олимпиаде по математике, по физике, жалко, дошел только до областной. А там ему и начали сыпаться по почте предложения о поступлении без вступительных во все технические институты. Препод довольно покивал, казалось, дай ему волю, он еще и отечески того по головке погладит.       И все вставали, говорили про какие-то олимпиады, а Волк сидел и скрипел зубами. Хотелось вскочить, да и надавать по мордам всем этим маменькиным дочкам и сыночкам. Олимпиадники хреновы. Он даже начал репетировать свою речь про «меня выгнали после восьмого класса, и я отучился три года в техникуме на электрика, а потом сам подготовился да поступил — слышите, сам! — а не вылизывал чьи-то жопы!», но когда дошла очередь до него, только встал и что-то невнятно пробормотал.       Потом вышел курить, простоял почти весь перерыв, жуя фильтр папиросы и коря себя за трусость. Понимал головой, что нельзя было срываться на первой же учебной неделе, понимал, что такой шанс такому дураку раз в жизни выпадает, да только все это было слишком против его природы. Начал бы сейчас выступать, получил бы выговор, а там и отчисление. А домой было ну никак нельзя.       Дома был только спившийся отец, до которого Волк не смог даже дозвониться, когда увидел списки на зачисление — и свою фамилию в самом низу. Да если бы тот и поднял трубку, смог бы хоть что-то понять? Или бы только что-то пьяно промычал? Волк кисло подумал о том, что даже если бы вдруг каким-то волшебным образом отец был бы трезв, хрен бы он за него порадовался. А вот мама… Но мамы больше не было. Волк резко оборвал себя и начал крутиться, посматривая по сторонам. Нельзя о ней думать, надо подумать о другом…       Заяц. Сидел на лавочке возле факультета, откинув голову и подставив лицо под лучи солнца. На дворе стояло бабье лето, и тот, конечно же, выполз погреться, как какое-то склизкое земноводное, которым он, по мнению Волка, и являлся, несмотря на «пушистую» фамилию. Волк зло зажал папиросу зубами и медленно подошел к лавке, присел с краю. Заяц даже не шелохнулся.       — А ты Волков, да? — сказал вдруг Заяц, даже не поворачиваясь к нему. — Забавно.       — И что же тут забавного? — проскрипел Волк сквозь сжатые зубы.       Заяц все так же безмятежно глядел куда-то в небо, и Волк каким-то невероятным усилием заставил себя не стирать это блаженное выражение с чужого лица кулаками.       — Забавно, что мы в одной группе, — Заяц соизволил-таки повернуться к нему и теперь глядел на Волка так, будто тот совсем тупой. — Зоопарк какой-то получается.       У Волка на секунду аж в глазах потемнело от ярости.       — Ты меня что… Животным сейчас назвал? — прорычал он, мгновенно вскакивая с лавки и нависая над Зайцем.       Заяц недоуменно взглянул на него, а потом встал, приглаживая руками полы пиджака, совсем не обращая внимания на устрашающую позу Волка. Он подхватил свой портфель, затем аккуратно обошел Волка, взглянул на часы и ухмыльнулся.       — Ну, получается, что так.       Он отошел на пару шагов от замершего Волка, а потом бросил:       — У нас сейчас семинар по геометрии, советую не опаздывать, — и ушел, оставляя Волка стоять там, посреди освещенного ярким солнцем дворика с нестриженым газоном и клумбами, засаженными ярко-оранжевыми бархатцами.       На ту пару Волк не пошел — мотался по городу, матерился себе под нос и курил одну за одной. Хотелось напиться, хотелось подраться с кем-нибудь, но вспоминались все пространные разговоры с участковым, когда он в очередной раз отсиживал пятнадцать суток в убитой камере милицейского участка в своем маленьком городке за сломанный по синьке чужой забор или справление нужды прямо около памятника Ленину, и Волк в очередной раз себе напоминал, что у него теперь есть шанс, который ну совсем никак нельзя просрать, и удерживал, удерживал себя, стискивая зубы.       Время шло, и трава около факультета совсем пожухла, хотя цветы и продолжали настойчиво цвести, дожидаясь заморозков. Вскоре после того непримечательного разговора Зайца выбрали старостой, и он носился со списками группы, был знаком со всеми в деканате, а еще постоянно спрашивал: «Волк, почему тебя не было на паре?» и глядел на Волка таким странным взглядом, как будто еле сдерживается, чтобы не засмеяться. Волку же хотелось его разорвать — мало того, что Заяц панибратски начал называть его кличкой, которая к Волку прилипла чуть ли не с пеленок (и в школе, и в техникуме, и даже в армии он был Волком), так еще и спрашивал о пропусках при всех, пытаясь застыдить как можно сильнее. И наверняка догадывался ведь, гаденыш, что Волк ничего ему сделать не может. Волк же сам старался не прогуливать — но у него почему-то началось что-то вроде бессонницы, и он иногда мог ворочаться всю ночь, засыпая только под утро, а потом просыпаясь уже посреди второй пары. Соседи же по комнате в общаге Волка боялись, в отличие от некоторых, и потому ходили по утрам вокруг него на цыпочках, а Волк в свою очередь боялся их попросить себя разбудить, потому что это в его голове означало показать слабость и лишиться своего амплуа Большого Грозного Волка.       Заяц помимо того, что был старостой, конечно же состоял в комсомоле, из которого Волка исключили еще в шестнадцать за хулиганство, студенческом совете, профкоме, а также уже смог попасть в сборную факультета по волейболу. Вдобавок он помогал устраивать различные мероприятия и даже организовал кружок робототехники. У Волка это все в голове не укладывалось: во-первых, он абсолютно не понимал, как можно таким заниматься по своей воле, а во-вторых, как Зайцу на все это хватает времени — тот всегда приходил на все пары подготовленным, тянул руку, виртуозно отвечал у доски и претендовал уже в первом полугодии на повышенную стипендию. Не сказать, что этот «выпендреж», как про себя называл Волк поведение Зайца, добавлял тому хоть сколько-то очков в глазах Волка, скорее наоборот, он испытывал к нему все более сильное презрение. Волк сам целыми вечерами торчал в общежитии, обложившись книгами, пытаясь сделать хотя бы часть домашки и запомнить своими неповоротливыми мозгами хоть что-то. А ведь нужно было еще снабжать себя едой, готовить, стирать одежду. С деньгами уже начинало становиться туго — заканчивались те запасы, которые он с собой привез, а никакой материальной помощи от отца, ясное дело, ждать не приходилось. Так что встал еще и вопрос работы.       Конечно, он сначала пошел в ближайший ЖЭК — сам работал в таком до поступления, и платили не то чтобы много, но на жизнь хватало. Но в ЖЭКе только руками развели: не нужен им был электрик на полставки, а полный день Волк работать не мог. Выручил случай — у какой-то девчонки из их общежития сломалась розетка, Волк услышал и решил помочь, а та в благодарность подарила ему целых полмешка картошки. Молва как-то быстро разошлась по общаге, и вот он уже, вооружившись паяльником, самозабвенно чинил чужие кассетники, дверные звонки и выключатели, принимая за работу что угодно — от носков до курицы.       Но в один прекрасный ноябрьский день все закончилось. И как-то даже неудивительно было, что во всем этом был замешан Заяц.       Волк сидел на корточках и курил в коридоре возле двери в свою комнату, периодически стряхивая пепел в жестяную банку из-под кильки в томатном соусе. Настроение у него было хорошее — он уже сделал домашку по матанализу, посчитав два десятка производных, а староста этажа расщедрился и отсыпал талонов на колбасу и табачные изделия. Он настолько застыл в своих мыслях, что даже не заметил, как к нему приблизились ноги, обутые в светлые теннисные тапочки. Ноги замерли рядом с ним, а затем их владелец прокашлялся.       Волк поднял голову. Заяц, одетый в светло-зеленую вязаную жилетку, выжидающе посмотрел на него сверху вниз, а затем, будто что-то решив для себя, сказал:       — Тебя к себе зовет Бегемот.       Бегемотом все называли коменданта общежития их факультета, поскольку тот был грузен до такой степени, что когда входил в комнату, сначала вплывал его живот, а потом он сам. Волк где-то читал, что бегемоты весьма агрессивны, что было похоже и на их коменданта: он мог взорваться от любой неудачной реплики, брошенной в его сторону. Волк это сам познал на себе, когда при заселении в общежитие прокомментировал яму в коридоре — Бегемот тогда рявкнул, что «еще слово, и я твоими же костями эту яму закрою».       Волк кинул бычок в банку, а затем встал, мгновенно меняясь точкой обзора с Зайцем — тот был совсем маленького роста, и Волк был выше его на добрых две головы. Волк вообще был очень высоким и часто этим пользовался, внушительно нависая над своими обидчиками, от чего у тех мгновенно начинали потеть ладошки и бегать взгляд. Зайцу же, казалось, на это было совсем плевать. Он невозмутимо посмотрел Волку в глаза, задержав взгляд чуть дольше положенного, а затем развернулся и ровным шагом пошел прочь. Волк сжал зубы — Зайца и так противно было видеть лишний раз, а тут ему почему-то показалось, что он в очередной раз проиграл в какую-то неведомую ему игру: знать бы еще ее правила.       Бегемот восседал за своим столом, будто царь на троне, только вместо скипетра и державы у него в руках были сигарета и недоеденный бутерброд. Волк сбивчиво извинился, сел на неудобный стул для посетителей, а потом спросил, зачем, собственно, его вызвали. Бегемот затянулся, а потом тяжело взглянул на Волка:       — Ты мне скажи-ка, это какими такими чудесными судьбами в триста седьмой звонок работать начал?       — Ну, я починил, — сказал Волк, не особо понимая, чего в этом такого. Бегемот помрачнел.       — А розетка на кухне четвертого этажа — тоже твоих рук дело?       — Ну да, — чуть тише уже сказал Волк, припоминая, как за ту розетку ему весь этаж подкинул ингредиентов на суп. — И чего в этом такого?       — А такого в этом то, что, голубчик, у нас свой штатный электрик имеется для таких случаев, — Бегемот улыбнулся ему какой-то хищной улыбкой и затушил сигарету о фаянсовую белую пепельницу. — И не нужно какому-то недоучке свои ручки совать туда, куда не требуется.       — А чего ж тогда ваш штатный электрик ничего не чинит? — справедливо возмутился Волк.       Он уже начал вскипать, вспоминая, как его благодарили девчонки со старших курсов, которые с первого года жизни в общаге жили с одной рабочей розеткой на комнату.       — А вот это уже не твое собачье дело, — прорычал Бегемот, резко вставая из-за стола.       Стол от такого обращения качнулся и натужно проскрипел. Волк сразу же вскочил, сжимая руки в кулаки и с вызовом глядя на коменданта. Ярость быстро растекалась по телу раскаленной лавой, и от сильнейшей досады его немного потряхивало.       — И что же вы мне сделаете, а? — прошипел Волк, готовый в любую секунду броситься на Бегемота. Тот побагровел, и на лбу у него проявилась мерзко подергивающаяся вена.       — Ты хоть знаешь, что я тебе могу устроить, щенок? — уже не сдерживаясь, заорал комендант. — Еще раз хоть подумаешь куда-то всунуть свое рыло, деканат твой будет ждать ну о-очень подробная докладная, а там и отчисление недалеко… Матушке твоей так приятно будет сыночка снова дома увидеть!       Волк зажмурился и несколько раз шумно вдохнул и выдохнул. Он не знал, что его задело больше: то, что это все жутко несправедливо; то, что Бегемот, пользуясь своей властью, может отчислить его в любой момент; то, что тот упомянул его мать, которой давно уже не было на свете, но по которой Волк все еще сильно скучал, или то, что он даже не мог сейчас расквасить морду этому борову. Волк открыл глаза и посмотрел на Бегемота, чувствуя, как лицо перекосилось от злости.       — Хорошо, такого больше не повторится, — процедил сквозь зубы он.       Они смотрели друг на друга еще несколько долгих секунд, а затем Бегемот как ни в чем не бывало сел обратно, взял бутерброд и улыбнулся змеиной улыбкой Волку.       — Рад, что мы друг друга поняли.       На этих словах Волк выбежал из кабинета. Он ворвался к себе в комнату, выгнал соседей, нецензурно пригрозив каждому невыносимыми муками, а затем достал с антресоли бутылку водки и сделал несколько больших глотков. Алкоголь жаром провалился по пищеводу в полупустой желудок, но Волк после армии был привычен и потому лишь занюхнул собственное запястье вместо закуски.       Ему вдруг стало противно от самого себя, жалкого двадцатидвухлетнего дурня, стоящего посреди раздолбанной общажной комнаты, без каких-либо накоплений, а теперь и без какой-никакой подработки. Он так стремился вырваться из тех условий, в которые его с рождения беспощадно засунула жизнь, так стремился стать нормальным человеком, но словно весь мир был против него, начиная от таких ничтожных по своей сути Бегемотов, по какому-то недоразумению становившихся начальниками, и заканчивая счастливчиками-Зайцами, обласканными с детства обществом. На мыслях о Зайце Волк зарычал и начал торопливо ходить туда-сюда по комнате. Будь у него хвост, то он бы сейчас им хлестал себя по ногам.       С чего это вдруг к нему заявился именно Заяц? Не с того ли, что он причастен к тому, что сейчас произошло? С этого высокоморального уродца стоило бы и доложить кому не следовало. Волк яростно плюхнулся на кровать, и та жалобно скрипнула. Он потер ладонями горевшее лицо в бесплодной попытке успокоиться. Ну, Заяц… Волк подумал о том, что еще найдет способ отомстить. Такой, который бы не предполагал собой мордобой — все-таки отчисляться все еще не хотелось.       Месть пришлось отложить, потому что подступал декабрь, а с ним и зачетная неделя. Преподы все как с цепи сорвались: Волк только и делал, что переписывал бесконечные контрольные и лабы. И все вроде бы шло своим чередом, только жизнь решила выкинуть очередной фортель. Заморозки ударили резко — буквально еще вчера на улице шел первый легкий снежок, который, едва соприкасаясь с землей, тут же таял, а ночью температура упала до минус двенадцати, и, по-видимому, трубы не выдержали. Волк и его соседи проснулись в шесть утра от того, что их начало заливать. Они быстренько вынесли из комнаты самое ценное — в основном, все библиотечные книги и конспекты, — а затем им пришлось просто сидеть в коридоре, потому что поток воды был настолько большой, что бегать с ведрами и тазами было даже как-то бессмысленно. Они не были одиноки в своей беде: залило все крыло их этажа, но их комнате досталось больше всего. Самым отвратительным во всей этой ситуации было то, что было воскресенье, и Бегемота и еще кучи людей, отвечавших за обслуживание общежития, не было на рабочем месте, и потому стояк перекрыли только к обеду. Оставшийся день Волк с соседями потратили на вычерпывание образовавшегося бассейна, хотя делу это помогло мало — комната была теперь не очень-то похожа на жилую.       Его соседи быстренько ретировались спать к своим друзьям, а Волка приютили сердобольные старшекурсницы, и он всю ночь ворочался у них на полу, не в силах уснуть. С утра пришлось показывать Бегемоту свое промокшее жилье. Тот оглядел комнату с таким выражением лица, как будто его только что заставили выпить гоголь-моголь из тухлых яиц, и он всё никак не может отойти. Он ещё постоял пару секунд, задумчиво ковыряя носком ботинка задравшийся уголок вздувшегося линолеума, а потом повернулся и рыкнул:       — Волков и остальные — в мой кабинет, живо!       В кабинете Бегемот заставил их переоформить жилищный договор на другие комнаты, при этом он так зыркал на Волка, как будто тот сам виноват в том, что его комнату затопило. Волк настолько устал от всех этих событий, что даже уже не особо обращал внимания на бесящегося коменданта и покорно подписывал все бумажки.       Ему досталась комната на втором этаже, маленькая двушка, в которой вообще не было места. В ней едва умещались две кровати и два стола, оставшееся место занимал встроенный шкаф, к которому надо было протискиваться за столом. Между кроватями так вообще расстояние было меньше метра — разве что вдвоем вплотную стоять. В комнате кто-то уже проживал, и этот кто-то был на парах, в отличие от Волка: вторая кровать была аккуратно застелена, на полке над ней ровно в ряд стояли учебники, а на одном из письменных столов лежали стопочкой конспекты и стояли письменные принадлежности. В общем, жил тут явно тот еще педант, и Волк, который убираться не любил и вокруг которого постоянно скапливались горы грязной одежды и посуды, подумал о том, что нового соседа будет легко запугать и заставить убирать еще и чужой срач.       Он как раз заканчивал запихивать одежду в свободное место в шкафу, когда в комнату зашел Заяц. Волк как-то глупо посмотрел на него и спросил:       — И чего ты тут забыл?       — Ну вообще-то я тут живу, — сказал Заяц и положил портфель на стул. — А вот ты тут чего забыл, позволь поинтересоваться?       Волк закрыл глаза и попытался подсчитать вероятность того, что он застрял в кошмарном сне, который все никак не может закончиться. К сожалению, теорию вероятности они еще не проходили, но и без того подсчеты были неутешительными — Волк все-таки уже привык к тому, что жизнь — далеко не сказка, и потому просто попытался подавить нарастающую ярость. Идти к Бегемоту на поклон и просить переселиться куда-то в другое место было явно бесполезно, но можно было ещё поговорить с бывшими соседями, упросить поменяться местами или, на худой конец, начать вести себя как худший сосед в мире — тогда Зайцу ничего не останется, как съехать самому. А что, это был бы неплохой план. Ему бы осталась тогда целая комната, а всех, кого подселят, можно будет потом выпроваживать по уже отработанной схеме. Волк открыл глаза и взглянул на Зайца — тот сидел на кровати и с ничего не выражающим лицом ждал от него ответа.       — А я теперь твой новый сосед, — сказал Волк, чувствуя, как по лицу расплывается хищная улыбка.       Зайца, казалось, вообще не смутило, что к нему кого-то подселили и нарушили его уединенный покой. Он улыбнулся и сказал:       — Что ж, тогда тебе очень повезло. Я теперь буду тебя будить, чтобы ты не просыпал больше пары. Да и вдвоем будет веселее.       И после такого спича он ретировался в коридор, по всей видимости, на кухню.       Волк остался сидеть на своей новой кровати, со злости сжимая и разжимая кулаки. Абсолютно любой разговор с Зайцем, даже самый незначительный, умудрялся доводить Волка до белого каления, и Волку казалось, что Заяц специально его провоцирует. Волк никак не мог понять, почему другие этого не замечают: Заяц на самом деле та еще змея. Все их преподы были в восторге от него, все одногруппники и добрая половина факультета, с которой успел перезнакомиться Заяц, даже гардеробщица в институте с ним здоровалась так, будто он по меньшей мере ее внебрачный сын. Волк не был точно в этом уверен, но даже продавщицы в институтской столовке, казалось, всегда накладывали Зайцу побольше гарнира, чем остальным.       Он встал, обулся, напялил куртку и вышел. Когда он проходил мимо кухни, он увидел там Зайца, смеющегося и что-то объясняющего бывшему соседу Волка, который почему-то засовывал окорочок в железный чайник на плите.       «Ну и ты туда же», — с досадой подумал Волк, поставив себе в голове пометку, что бывший сосед теперь скомпрометирован и вряд ли его удастся теперь что-то заставить делать. Тлетворное влияние Зайца на других нельзя было недооценивать.       Волк долго плутал по городу и проплутал бы и подольше, но в кедах было слишком холодно, а нормальной зимней обуви у него не было. В конце концов он присел на лавочку возле входа в общагу и закурил, шевеля отмерзшими пальцами ног в пустой попытке согреться. Это его блуждание было далеко не бесцельным — он составил себе план. Пусть кто угодно думает, что у него нет мозгов, и вообще он тут оказался по ошибке, но если уж и так, то напоследок он хотя бы покажет Зайцу, где его место.       — Зоопарк, говоришь, — пробурчал Волк себе под нос, и ярость, уже было совсем утихшая, начала разгораться вновь.       «Если у нас тут зоопарк, то ты должен понимать, соседушка, что волки зайцев жрут и не давятся», — подумал он и затушил сигарету.       Нужно было сделать все, чтобы Заяц почувствовал на своей шкуре, что значит быть низшим звеном в пищевой цепочке. И теперь Волк готов был это сделать.       Началась первая неделя их совместного проживания. План Волка, в общем-то, был прост — показать всем, кем на самом деле является Заяц, вытащить из него грязь на всеобщее обозрение, чтобы тот почувствовал то, что чувствовал сам Волк чуть ли не со своего рождения. Но зная невозмутимость Зайца, нужно было действовать исподтишка. Волк начал постепенно стараться вывести Зайца из себя — кидал на его кровать свои грязные носки; громко включал радио, когда Заяц занимался; приводил к себе собутыльников, что вообще говоря, и самому Волку не очень нравилось, потому что места было мало, и ему приходилось прижиматься к потным пьяным парням, чтобы уместиться на кровати. Но Зайцу, казалось, было на все это плевать: носки Волка всегда волшебным образом оказывались у него под его собственной, Волковой кроватью; под радио Заяц начинал напевать — причем, чего Волк не ожидал, голос у Зайца оказался ангельским — и продолжать перемножать матрицы; а собутыльников он каким-то образом смог переманить на свою сторону. И вроде бы не пил, зараза, а начинал приставать к ним с расспросами и советами, и под конец вечера они уже Зайцу душу выливали. Один из них, верзила по кличке Медведь, даже расплакался — Волку стало как-то не по себе, и в итоге он сам ушел из комнаты и шатался по общаге, пока тот не ушел, хотя эффект должен был быть противоположным, и свалить из комнаты должен был Заяц.       В общем, тактика «быть ужасным соседом» не очень-то и работала. Волк даже задумался о том, чтобы начать курить в комнате, хотя ему очень не хотелось прокуривать все свои вещи, но к нему пришла другая идея. А что… А что, если сделать вид, будто он теперь друг Зайца? В этом был определенный смысл: сначала втереться в доверие, а потом резко все разрушить, чтобы Заяц показал свое нутро. Проблема была в том, что Волк никогда не плел подобных интриг, так что это обещало стать тяжелым испытанием. Но он как-то не привык пасовать перед трудностями.       Заяц был… мягко говоря, странным. Он ложился спать ровно в одиннадцать, а вставал — в пять, причем без каких-либо будильников. Каждое утро он чем-то тихонько занимался, еле слышно бормоча себе под нос. У Волка и так режим был сбит, но теперь он сбился в другую сторону: он просыпался рано утром под мягкий свет настольной лампы и наблюдал за Зайцем, прищурившись и делая вид, что еще спит. Заяц, нацепив очки и попивая чай, делал по утрам домашку, читал книги, конструировал роботов, и делал он это так увлеченно, что Волк иногда не мог оторвать от него глаз. И самое странное было в том, что Волка почему-то это совсем никак не раздражало. Сам Волк думал, что это сонное состояние не дает ему раздражаться так рано.       — Почему ты так рано встаешь? — спросил он у Зайца недели за две до Нового года.       Вовсю уже шли последние учебные дни, и Волк даже немного втайне радовался, что его поселили с Зайцем, ибо тот большую часть времени сидел тише воды ниже травы и молча занимался своими делами. Самому Волку было тяжело сосредоточиться, если вокруг было шумно, а переться до факультета, чтобы засесть в читальном зале библиотеки, не очень-то и хотелось, особенно по такому морозу.       — Ну а как иначе все успевать? — сказал Заяц, уткнувшийся носом в учебник по линейной алгебре. — Вот если бы ты не делал вид, что спишь по утрам, а рационально использовал время, глядишь, тоже бы все успевал.       Волк почувствовал, что начинает краснеть. Он не думал, что Заяц замечает его ранние пробуждения. Из-за них он все время чувствовал себя разбитым, и он поймал себя на том, что завидует Зайцу, который может спать по шесть часов и чувствовать себя нормально.       — А зачем тебе делать так много всего? — наконец задал он так долго его мучивший вопрос. — Тебе разве интересно всем этим заниматься? У тебя же время чуть ли не по минутам расписано.       Заяц поднял взгляд от книги и внимательно посмотрел на Волка. Затем поправил очки и как-то неуверенно сказал:       — Вообще… Я даже и сам не задумывался, почему мне так хочется во всем участвовать. Я уже привык так с детства: меня лет с трёх таскали по различным кружкам и секциям. Мама считает, что такому уму пропадать нельзя.       Волк засмеялся. Такому уму, ага, конечно. Заяц только фыркнул в ответ на его смех и снова уткнулся в учебник.       Оказалось, что добиться дружеского расположения Зайца не так уж и сложно. Волк просто решил волевым усилием подавлять любую агрессию, направленную в сторону Зайца, но единственное средство, которое помогало в этом, был алкоголь. Теперь он приходил после пар и сразу же тянулся к антресоли, заполненной бутылками. Заяц то ли не замечал этого, то ли просто игнорировал, но с Волком общаться продолжал.       В один из таких дней он заявил Волку:       — Скоро Новый год, надо бы нам прибраться.       Волк пьяно оглядел чистую и аккуратную половину комнаты Зайца. Затем, прищурившись, посмотрел на свою половину, заваленную грязной одеждой, кусками проводов и потрепанными тетрадями-конспектами. И понял, что убираться как-то не хочется.       — Мне надо на рынок сходить, картошки купить, а то жрать нечего, — сказал он. — Давай ты начнёшь убираться, а я приду и помогу.       — А давай, — сказал Заяц, и Волк заметил, что тот на мгновение улыбнулся. Какой же странный человек: сейчас бы радоваться перспективе уборки!       Волк выбежал на улицу и поскорее направился к рынку, расположившемуся минутах в двадцати ходьбы от общаги. Кеды ужасно скользили по накатанному снегу, и он чуть пару раз не упал, но продолжал настойчиво продвигаться к цели. Он довольно шустро купил мешок картошки, пару луковиц и немного пожухлую морковку, а затем, уже двигаясь к выходу, вдруг заметил прилавок, которого раньше не видел. Около прилавка столпилась куча людей, и Волку, естественно, стало интересно, что там такое продают. Он втиснулся между людьми, проламывая себе дорогу мешком картошки, и стоило только ему глянуть на прилавок, как в его глазах зажёгся огонь.       На прилавке лежала всякая военная амуниция, видимо, списанная, потому как стоила она удивительно мало. Народ еле успевал хватать вещи, и взгляд Волка сразу же упал на тонкие хлопковые тельняшки. Он протиснулся к прилавку и наложил на них лапу, схватив сразу две.       — Одна полтора рубля, две за два с половиной отдам! — крикнула ему в лицо раскрасневшаяся продавщица.       — Давай за два, — Волк выложил деньги на прилавок, и, к его удивлению, продавщица только кивнула и быстро захапала рубли.       Когда он заходил в общежитие, алкогольный дурман, который было развеялся, настиг его снова, и его чуточку развезло в тепле. Он ввалился в комнату и обнаружил там Зайца, орудующего шваброй. Все вещи Волка организованно лежали на полках и столе, и если бы Волк был менее пьян, то никакого укола вины он бы не почувствовал. Тем не менее, ему вдруг стало стыдно, и он, засунув припасы под кровать, неожиданно для себя протянул одну из тельняшек Зайцу.       — Это чего? — недоверчиво протянул тот, оперевшись на швабру.       — Подарок тебе, сам говоришь — Новый год скоро, — промямлил Волк.       — Спасибо, — сказал Заяц и широко улыбнулся.       Волк вдруг почувствовал, что уголки его губ сами разъезжаются в ответной улыбке. Он попытался ее убрать, но, судя по всему, получилось не очень хорошо, поскольку Заяц предложил:       — А давай ты включишь радио, под музыку веселее будет убираться!       И Волк включил.       Они оба, не сговариваясь, натянули на себя новые тельняшки. Заиграл джаз, и Заяц, напевая себе под нос, закружился по тому единственному маленькому пятачку свободного места в их комнате, делая вид, что швабра — это его партнёрша. Неудивительно было, при такой-то нехватке места, что он в одном из своих пируэтов столкнулся с Волком и ойкнул.       Волк засмеялся, а затем подхватил Зайца за талию и повел. Они топтались так на месте всю композицию, и Волк просто смотрел на его улыбку, не в силах оторвать взгляд. В голове царила блаженная пустота, и у Волка аж челюсть заболела от того, как сильно он улыбался.       Но мелодия вдруг сменилась голосом диктора, и Волк тут же вернулся в реальность. Он сразу отпустил Зайца и отпрянул, заваливаясь на кровать. Тот остался стоять на месте, и Волк заметил, как улыбка сразу сползла с его лица.       В голове Волка метались туда-сюда тревожные мысли. Это с каких пор он и вправду наслаждается временем, проведенным с Зайцем? С каких пор это он позволил себе так расслабиться? С каких пор он раздает всяким полудуркам подарки, как Снегурочка или Дед Мороз?       Его взгляд хаотично метался по комнате, но он так и не посмотрел на Зайца. Не придумав ничего лучше, он схватил куртку, сигареты и, не сказав ни слова, выбежал на улицу.       Там он стоял и курил возле фонаря, в свете которого загадочным танцем крутились снежинки, стараясь перестать паниковать, но получалось не очень хорошо. Наконец холод начал забираться под куртку, и его организм изменил вектор поведения с паники на борьбу с внешней температурой. Волк вздохнул и поплелся внутрь.       Он долго сидел на общей кухне, выжидая, когда Заяц уснет. Встречаться с ним не хотелось, поскольку Волку казалось, что как только он увидит Зайца, его вновь захлестнет тревога. Такое с Волком происходило первый раз — раньше он всегда уходил от малейшего расстройства в агрессию, а вот это было что-то новенькое. Наверное, во всем был виноват алкоголь. По крайней мере, Волк думал именно так.       На последней неделе декабря у Волка стояло целых пять зачетов. Система сдачи была простой — если получаешь три долга, то вылетаешь из института. Не сдал в первый раз — идешь на пересдачу, не сдал и на ней — отправляешься на комиссию. Не сдаешь на комиссии — вылетаешь. Волк чувствовал в себе некую гордость от того, что первые четыре зачета он сдал без проблем. Оставался зачет по геометрии, назначенный на двадцать восьмое число. И вот тут его ждала подстава.       Преподша оказалась той еще сукой. Волк просидел в аудитории почти семь часов, пытаясь решить все задачи, что она ему подсовывала, и в итоге та просто не стала давать ему шансов и отправила на пересдачу, назначенную на следующий день. Всю ночь Волк заливался коричневой бурдой, которую кто-то издевательски назвал кофе, решая одну задачу за другой, периодически посматривая на спящего сном младенца Зайца. Тот, конечно, все сдал, а потому даже позволил себе проснуться позже, чем обычно. Волк кисло посмотрел на то, как тот радостно выползает из кровати, но никак это не прокомментировал — слишком уж устал.       После этой бессонной ночи он вновь завалился в уже ненавистную ему аудиторию, где снова сидел около восьми часов, пытаясь справиться со своим спутанным состоянием и решить наконец-то нужное число задач. Ему оставалось доделать одну, когда преподша встала и сказала, что ничего принимать у него не будет. И дело, оказывается, было не в его умственных способностях, хотя и стоит признать, что с геометрией у него было чуть хуже, чем с другими предметами — просто она так решила его проучить за то, что он пропустил добрую половину пар. И Волку пришлось идти на комиссию, назначенную на тридцатое.       Когда он возвращался домой после пересдачи, его охватывала такая ненависть, что аж потряхивало. Он молча протопал в комнату. Зайца не было. Он потянулся к антресоли, жахнул добрых три глотка самогонки, но обратно бутылку отставлять не стал. Голова была чугунной, он не ел с самого утра, а не спал уже почти сорок восемь часов. Он присел на кровать. Алкоголь с жаром падал в пустой желудок, и Волк с каким-то рвением продолжал пить. Рвотных позывов не было. Когда в бутылке осталось совсем чуть-чуть, он поднялся и тут же осознал, что ноги его едва держат. На часах было что-то около восьми, и за окном уже совсем стемнело. Волка это не остановило — напялив куртку, он вышел на улицу.       Витрины магазинов сверкали новогодними украшениями, и Волк, пьяно ухмыляясь, прищуривал глаза, чтобы свет гирлянд начинал причудливо расплываться. Снежинки вяло кружились в воздухе, падая серебристыми блестками на темные волосы Волка. Снег под кедами задорно похрустывал, и Волк совсем не чувствовал холода. Дурные мысли о том, что завтра предстоит сдавать комиссию по отчислению, совсем выветрились из его головы, и он бездумно шагал по главной улице города, не обращая внимания на ссутулившихся из-за периодических порывов ледяного ветра прохожих, спешащих после работы домой.       Около автобусной остановки в него вдруг врезалась какая-то старуха, тащившая за собой клетчатую сумку на колесиках.       — Куда прешь? — прошипела она, задирая голову кверху, чтобы посмотреть в лицо Волка.       — А не пошла бы ты… — вяло протянул он, стараясь ее обойти.       Та, словно пытаясь ему помешать, дернулась в ту же сторону, куда он собирался шагнуть. Волк попытался обойти ее с другой стороны, но та будто из земли выросла ровно там же.       — Пьяница чертов, — сплюнула бабка и зачем-то стукнула Волка клюкой прямо по коленной чашечке.       Волк взвыл, схватил ее за плечи и тряханул.       — Совсем с ума сошла, дура старая?       — Молодой человек, пройдемте с нами, — Волк почувствовал, как сзади на его плечо опустилась чья-то рука. Он чуть обернулся и увидел на ней красную повязку. Дружинник, черт бы его побрал.       Волк хотел было отмахнуться от руки, как от назойливой мухи, но та крепко вцепилась в плечо. Он развернулся. Перед ним стояло трое парней с хмурыми рожами. Волк мысленно попытался прикинуть, хватит ли ему сил их сейчас раскидать, но тут почувствовал, что к небу подступает горечь — выпитый на голодный желудок алкоголь решил дать о себе знать. Он пошатнулся, его схватили с другой стороны и потащили куда-то в сторону от остановки.       Волк не знал, сколько они шли, поскольку в этот момент мир решил начать крутиться перед глазами. Кажется, его вырвало по дороге раз или два. Дружинники каждый его «выброс» встречали хохотом и одобрительными хлопками по спине. Разноцветные огоньки в витринах, кажется, проникали и сквозь закрытые веки, и от их обилия начинало мутить еще сильнее. Ветер усиливался и хлестал теперь в разгоряченное лицо, и вроде бы от такого должно было становиться легче, но не становилось.       Наконец, они дошли до милицейского участка, где добрые ребята сбагрили его не менее доброму участковому, который то ли по доброте душевной, то ли чисто из здравого соображения поставил Волку в камеру помойное ведро.       В теплоте Волка разморило сильнее, и он, прижавшись головой к стене, задремал. В этой полудреме к нему начали возвращаться тревожные мысли: он вспомнил о том, что завтра его ждет комиссия, на которую обязательно нужно явиться. Он думал о том, что даже если он каким-то чудом сможет на нее прийти, то все равно ничего не сдаст. Он думал о том, что если в институте узнают, что его забрали в ментовку, то отчислят за хулиганство. Он думал о том, что придется с позором вернуться к отцу. Он думал, думал и никак не мог проснуться и перестать.       В какой-то момент свет в камере приглушили, и ему показалось, что он умирает. Ужасно хотелось пить, хотелось наконец протрезветь и как-то разрешить ту ситуацию, в которой он оказался. Он попытался приоткрыть глаза, но тут же их закрыл — потолок крутился, как крыло вертолета. Волк почувствовал, что в уголках глаз начинают собираться слезы. Он отвернулся к стене, чтобы никто из сокамерников не заметил, что он плачет. Он вяло прикрыл часть лица рукой и ощутил под пальцами влагу.       Тут он услышал чей-то громкий голос, и он сразу же болью отозвался в висках. Волк глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и прислушался.       — Да я говорю вам, не мог он такого сделать!       — А свидетели говорят, что он избивал старую женщину!       — Да вы его видели? Сами говорите, что на ногах еле стоит, как он там избить кого-то мог?       Волк стиснул зубы. Перед закрытыми веками замелькали белые пятна. Каждый возглас отзывался в голове набатом, и он почувствовал, что его сейчас стошнит. На всякий случай он пододвинул к себе ногой ведро поближе.       Раздались шаги, свет стал ярче, и Волка скрутило. Он согнулся, закашлявшись над ведром, и пропустил тот момент, когда камеру открыли.       — Волков, на выход!       Волк повернул голову в сторону двери и первым делом увидел не участкового, выжидательно глядящего на него, не сокамерников, бормочущих что-то о том, что надо выключить свет, нет, он увидел Зайца. Тот стоял позади милиционера, и на его рукаве была красная повязка.       Волк, конечно, не сразу понял, что тот тут забыл. Он, пошатываясь, поднялся, сделал пару шагов и тут же навалился на Зайца всем телом. Тот, несмотря на свой маленький рост, обладал некоторой силой — занятия спортом не прошли даром — и потому Волка смог удержать.       — Забирай, пока дают, — презрительно фыркнул участковый и закрыл дверь в камеру.       На улице Волку стало получше. Он долго стоял, оперевшись на Зайца, и жадно вдыхал холодный свежий воздух. Заяц молчал.       — У тебя есть попить? — прохрипел наконец Волк.       — Нет, — ответил Заяц. — Можешь снега поесть, авось полегчает.       Волк, будучи совершенно пьяным дураком, воспринял это предложение всерьез, опустился на корточки, набрал пригоршню снега и засунул в рот. Стало действительно легче.       — Пойдем уже, а? — жалобно попросил Заяц спустя минуты три поедания Волком снега.       — Ладно, — ответил Волк, и они поплелись в сторону общежития.       Было уже совсем темно, и гирлянды, оплетавшие деревья и фонарные столбы, уже отключили.       — Ты чего напился-то так? — спустя какое-то время спросил Заяц. — Не сдал?       — Не сдал, — вздохнул Волк, — завтра комиссия.       — Ну и дурак.       Волк снова вздохнул и мысленно согласился с данной характеристикой. Ругаться с Зайцем сил не было. Они дошли до общаги, он завалился на кровать и уснул.       Дальше все было как во сне: раннее пробуждение, комиссия, на которой преподы сидели прямо перед ним и как ни в чем не бывало обсуждали свои бытовые проблемы, не обращая внимания на то, что сейчас вершатся судьбы нескольких человек, полученная обратно зачетка с заветной оценкой, дневная мутная дремота, в которой ему снилось, что его отчислили и он уезжает домой. Во сне Волк плакал, потому что ему летом пришлось продать свой любовно отремонтированный мотоцикл, чтобы были деньги на первое время, а теперь все было, получается, зря. Проснулся он на мокрой подушке.       Был уже вечер, и Заяц тихонько куда-то собирался.       — Ты куда так нарядился? — прохрипел Волк, глядя с кровати, прищурившись, на то, как Заяц выбирает перед зеркалом в дверце шкафа, какой галстук ему надеть: обычный или бабочку.       — С добрым утром, — ответил Заяц. — В ДК новогодняя дискотека будет, меня ребята позвали. Ты бы тоже приходил.       — Что мне ваши дискотеки, — проворчал Волк и повернулся на другой бок, чтобы в лицо перестал бить свет настольной лампы — единственного источника света в темной комнате.       Заяц хмыкнул, еще какое-то время покопошился в шкафу, а затем, наконец, вышел. Волк, будучи абсолютно разбитым — сон не принес должного облегчения — лежал и думал обо всем, что с ним произошло. Почему-то его мысли застряли на красной повязке, которую он вчера видел на рукаве Зайца. Означало ли это то, что тот был в сговоре с дружинниками? Что это вообще означало? Сам Заяц никогда вроде бы не распространялся о том, что он еще и в дружину вступил. Волк почувствовал, как к горлу поднимается ком. Он начал вспоминать…       Вызов к Бегемоту — Заяц в теннисных туфлях и зеленой жилетке — потеря работы.       Пропуски геометрии — там, во дворе, в первую неделю, когда еще цвели бархатцы — Заяц — комиссия.       Дружинники — Заяц в красной повязке — ночь в камере.       Залитое крыло этажа — потеря комнаты — Заяц, Заяц, Заяц!       Он резко вскочил с кровати, стиснув зубы. Хотелось заорать, но он только со всей силы ударил кулаком в стену. На костяшках появились ссадины. Хотелось найти этого поганца, хотелось отрезать ему голову, вбить в него кулаки так же, как и в стену! Хотелось придушить, прирезать, расстрелять, хотелось испортить жизнь так, как никто бы не смог этого сделать. Потому что как можно!.. Как можно портить так жизнь ему, Волку!       Волк вдруг охнул, почувствовав резкий приступ головной боли. Похмелье дало о себе знать. Он знал два способа справиться с похмельем, и что-то обезболивающих таблеток нигде не завалялось. Именно поэтому он, чувствуя, что уже совсем не контролирует себя, привычно потянулся к антресоли.       На улице было жутко холодно и ветрено, но Волку было все равно. Он скользил кедами по накатанному льду, вальяжно выплывающему между нефтяных озер чистой дороги черными мутными волнами. В голове благодаря выпитой самогонке стояла ватная, оглушительная тишина, и все его сознание сосредоточилось на одной цели — дойти до злополучной дискотеки и…       Что он там будет делать, Волк еще не решил. Но он точно решил, что именно сегодня, здесь и сейчас, он положит конец издевательствам над собой.       Гирлянды, оплетающие стволы деревьев и фонарные столбы, издевательски мигали, и то тут, то там из дворов на улицу вываливались пьяные компании с шампанским или чем покрепче в руках, шумные, громко хихикающие, с дурацкими весело шуршащими бенгальскими огнями. Волк обходил их по кривой, злобно морщась и куря одну за одной. Обходить ровно не удавалось, и пару раз он поскальзывался и падал под глумливый смех прохожих, отчего кровь только сильнее приливала к голове, и он становился еще злее.       Перед домом культуры висел огромный нарисованный от руки плакат со снежинками и елочными игрушками на зеленых пушистых ветвях, на котором было написано что-то про дискотеку. Волк прошел мимо полураздетых ежащихся от холода курильщиков и открыл обвитую мишурой дверь. Он проигнорировал гардероб и прямо в куртке ворвался в главный зал.       Он огляделся. Темный зал, подсвечиваемый дискошаром, был, казалось, забит народом, но только когда глаза привыкли к темноте, Волк осознал, что народу не так много: в основном все стояли кучками около столиков с выпивкой и съестным, а по танцполу крутились всего пять-шесть парочек. Играла какая-то незнакомая попса с кучей синтезаторов — сам Волк предпочитал рок, и такое не слушал. Световые пятна от дискошара медленно плыли по потолку, стенам и фигурам людей, и вдруг в одном таком пятне Волк разглядел Зайца. Тот стоял с какой-то компашкой парней и девчонок со стаканом чего-то явно абсолютно не алкогольного в руке, на нем был дурацкий черный костюм с иголочки, белая чуть ли не накрахмаленная рубашка и почему-то зеленая бабочка.       Волк постоял так минуты две, не решаясь ничего предпринять. В голове было все так же пусто. Но тут заиграл медляк, и народ довольно заорал и засвистел, парни начали отпочковываться от своих кучек и приглашать дам. Танцпол начал быстро заполняться, и Волк вдруг перепугался, что сейчас потеряет из виду Зайца, а потому направился к нему, неосторожно расталкивая локтями танцующих.       — Ты все-таки пришел, — сказал Заяц, завидев его.       Волку на мгновение показалось, что глаза Зайца зловеще блестят, и стало как-то тревожно. Он провел пьяным взглядом по лицам людей, с которыми стоял Заяц, но не увидел ничего, кроме издевательски застывших улыбок. Захотелось завыть, потому что он ярко представил, как Заяц в красках расписывает своим друзьям и подружкам, с каким долбоклюем живет. Вечно пьяным неудачником, которого на досуге забирают в ментовку, полнейшим дураком, который не может даже сдать с первого раза тупую геометрию. Жалким уродцем. Волк так четко представил, как они над ним смеются, что захотелось сбежать.       Но тут в его груди знакомо заволновалась ненависть. Волк, знаете ли, не пальцем деланный. Он не позволит над собой смеяться. Он сделает так, чтобы смеялись не над ним, а над Зайцем. И тут в мозгах резко загорелась идея. Волк широко и пьяно усмехнулся и сказал:       — Приглашаю тебя на танец.       Над Зайцем тут же прошелестела волна смеха его приятелей, от чего Волку стало немного лучше. Заяц оглянулся на них, хмыкнул и ответил:       — А давай.       Волк, конечно, не ожидал такого поворота событий. Вспомнился сразу тот неловкий танец в общаге, когда он позорно сбежал от Зайца. Сейчас он всего лишь хотел его смутить, поставить в неловкое положение, но Заяц как и всегда сделал неожиданный ответный ход в их маленькой игре. Поэтому Волку ничего не оставалось сделать, как протянуть руку.       Заяц вложил свою маленькую ладонь в большую ладонь Волка, и тот потянул его за собой на танцпол. Они ожидаемо оказались между топчущихся на месте парочек, и Волк обхватил Зайца за талию и тоже принялся топтаться. Заяц не отставал.       Они молча сверлили друг друга взглядами, пока на фоне какая-то певичка заливалась соловьем про любовь. Наконец, Заяц не выдержал:       — И не надоело тебе еще этот цирк устраивать?       Волк сжал зубы, уходя от поставленного вопроса:       — Это ты нажаловался Бегемоту на то, что я чинил розетки?       Заяц от удивления аж вылупился на него.       — Какие еще розетки?       — Не делай вид, что не знаешь, — прошипел Волк, заметив на себе не только удивленный взгляд Зайца, но и такие же взгляды от парочек, которые их окружали. Ему стало еще неуютнее, но руки с талии Зайца он не убрал.       — Я и правда не понимаю, о чем ты, — медленно проговорил Заяц, посматривая на Волка с какой-то жалостью во взгляде.       — Я… Я тебя ненавижу, — прошипел Волк и провел ладонью по внезапно зачесавшейся щеке.       В блеклом отблеске дискошара он с удивлением заметил на пальцах влагу. Он ощупал свое лицо и вдруг резко понял, что уже какое-то время плачет.       — Дурак ты, — сказал Заяц, и Волку нестерпимо захотелось его встряхнуть. Но что-то было такое в его выражении лица, что удержало Волка от поспешных действий. — Ты же понимаешь, что ненавидишь ты только себя?       Волк замер на месте. За какое-то мгновение по его нутру прокатилась масса невыносимых и противоречивых эмоций: недоверие, злоба, шок. Он стоял и открывал и закрывал рот не как положено млекопитающему, а как самая настоящая рыба. Заяц тоже встал, поскольку танцевать с замершим партнером получалось не очень.       — Неправда, — выдавил наконец из себя Волк, давясь непрошеными слезами.       Заяц посмотрел на него так, как будто очень больно было ему, а не Волку.       — Ты серьезно думаешь, что я не замечал? Что ты пьешь самогонку литрами? Так, знаешь ли, не от хорошей жизни делают, — Заяц почесал нос и переступил с ноги на ногу. — Господи, да ты и сейчас пьян.       Волк ничего не ответил, чувствуя, как по щекам от стыда расползается жар. Он и правда не думал о том, как это выглядит со стороны. Он отвел взгляд.       — И я не знаю, как тебе помочь, — продолжил Заяц. — Я правда не знаю. Но тебе точно нужно завязывать. И я сейчас не про выпивку.       Волк взглянул на него, и тут же промелькнула мысль: а что, если Заяц и вправду… хороший? Что, если Волк вдруг ошибся? И все эти преподы, одногруппники и прочие, прочие люди правы?       И тогда получается, что это он неправ? Что, если Заяц и вовсе не при чем? Может, Бегемот тогда просто поймал его в коридоре и попросил позвать его, Волка. В это сложно было поверить после такого-то многомесячного убеждения в обратном.       — А с каких пор ты в дружину вступил? — тихо спросил Волк.       — А я в нее и не вступал, — хмыкнул Заяц, — просто одолжил повязку у знакомого. Надо же тебя, дурня, было как-то вытащить.       — Зачем? — спросил Волк, чувствуя, что колени стали ватными, и ему сложно стоять. — Зачем тебе вытаскивать меня?       Они же все-таки вроде как враги, которые возненавидели друг друга с первого взгляда. А иначе к чему были все эти презрительные взгляды, к чему была эта их маленькая война, в которой вечно проигрывал Волк?       — Потому что ты мой друг, — сказал Заяц, как будто это было что-то настолько же очевидное и неоспоримое, как и аксиома в математике.       Точка.       Множество.       Друг.       Волк вздохнул и задержал дыхание на пару секунд, которые показались ему бесконечностью, пока в его пьяной голове мельтешили мысли. Либо они продолжали играть в эту странную игру, в которую их так обязывали играть их фамилии, и Заяц ему сейчас врет напропалую, пытаясь задеть ещё сильнее, либо он — чистая, непорочная и невинная душа, которая и правда верит в то, что говорит. В то, что глупый мерзавец в лице Волка, который со своей обычной неудачей пытался плести подковерные интриги, на самом деле пытался, может, и не очень ловко, подружиться.       Разве можно быть настолько хорошим человеком? А ему, Волку, каково быть настолько гнилым? За такое и правда пора бы себя возненавидеть.       Волк спрятал лицо в руках и согнулся чуть ли не пополам, не в силах вынести того осознания, что на него так решительно свалилось. Он вдруг почувствовал на своих плечах чужие руки, и понял, что Заяц — черт, и только подумать, после всего того, что он ему сделал — что Заяц его обнимает. Волку захотелось завыть.       Он уткнулся носом Зайцу куда-то между шеей и рукой и завыл.

* * *

      За зиму к факультету успела прибиться бездомная дворняга, которую подкармливали все, начиная от охранника и заканчивая профессорами. На дворе стоял май, специфически пахло цветущей черемухой, а птицы, казалось, будто сошли с ума, разливаясь песнями каждая на свой лад. Заяц сидел на лавочке около факультета и гладил толстую довольную собаку, периодически почесывая ей за ушами.       Волк, наконец, отбросил папиросу, подошел и сел рядом.       — Что будешь делать летом? — спросил его Заяц, не отрываясь от своего занятия. Собака довольно фыркала под его ладонями.       — Не думал, что ты на память жалуешься. Я же тебе уже говорил — поеду работать со строительным студенческим отрядом. Деньги-то надо где-то брать.       Волк лениво перевел взгляд с собаки на Зайца и заметил, что у того на носу появились веснушки.       — Да, я помню, — признался Заяц. — Я тут подумал…       Он замялся, что на него было не очень похоже.       — Говори уже, — фыркнул Волк и тоже потянулся почесать дворнягу.       — Можно я поеду с тобой?       Волк удивлённо взглянул на Зайца.       — А родители как же твои? Мать тебе по голове настучит. Да и ростом ты не вышел на стройке работать, — усмехнулся он.       — Я уже взрослый, — насупился Заяц, которому недавно и правда исполнилось восемнадцать. — Могу и сам за себя решать.       Волк прикрыл глаза и задумался. Зная Зайца, тот бы ходил по стройке, глазел на все подряд, пока Волк таскал мешки, но успел бы так очаровать бригадира, что, авось, и самому Волку пришлось бы работать меньше. Они же все-таки… друзья.       Это слово до сих пор было сложно произносить, да даже думать было сложно. У Волка никогда не было друзей. Так, приятели. Волк открыл глаза и посмотрел на Зайца, который все никак не мог оторваться от собаки.       — Ладно, езжай, взрослый ты наш. — улыбнулся он. — А то кто ж меня будить будет, если не ты?       Заяц важно кивнул, а потом улыбнулся в ответ.