(Не)будем

— Вот возьму и поеду с тобой! — Чтобы стать такой же девицей? — Чтобы охранять свою девицу от других девиц и порчи казённых щёток!

Целоваться, упиваясь друг другом, пьянея от ласк, любили оба. И всегда отводили для этого важного процесса время, в которое никто из них не отвлёкся бы на лишнее — недописанное окончание последней фразы, изменение этой самой фразы для лучшего звучания, раздраженные выкрики Робера с улицы, сообщающие, что «побег от занятий не освобождает от занятий», немое удивление, больше похожее на сердечный приступ, служанки со сменным бельём в руках. Отдавали процессу всех себя и менять ничего не собирались — их полностью устраило ненешнее положение дел. А вот лежать после, наслаждаясь спокойствием, относительной тишиной и лежащим рядом возлюбленным, любил, похоже, только Валентин, особенно ценивший часть про спокойствие и тишину. — Хм… как же обыграть? Альдо и унар, унар и альдо… альнар? — Повторяю ещё раз, в Лаик ты со мной не поедешь. У тебя нет покровителя и, кроме того, Робер тебя не отпустит… Анар. — Анар? Красиво звучит, величество, А-нар! А в Лаик и без покровителя пустят! Увидят, какой я блистательный, и пустят! Лучше тебя учиться буду! А Роберу мы ничего не скажем… — Он и так всё узнает, да. И почему именно «мы»? — Ну, как, друг за друга горой! Ты высокий, я за тобой спрячусь при выезде из города… а тебе… тебе в Лаик чай отдавать буду! — И всё? — Почему же? Любить тебя буду, целовать и кусать, как сейчас. А когда стану королём, то сделаю главным приближенным! Заодно и нос Роберу с бабушкой утру! Валентин скептически смотрит на него, нависшего, ужасно лохматого и разомлевшего от взаимных ласк. Сжимает в руках запястья с мелкими, ещё не зажившими царапинами. Улыбается. — Не веришь, значит? Своему будущему королю! — Королям вообще верить нельзя, ты знаешь? — «Они переменчивы, как ветер осенью», да-да. Но мне ты можешь верить, ведь я только буду королём. — Ну, это в корне меняет дело. Валентин опрокидывает его на спину. Сплетает пальцы, отвечая на озорную, лисью ухмылку, находит рядом со своим бедром слетевшую резинку для волос. Анар с переизбытком энергии и попытками завязать кудри в хвост заслуживает, пожалуй, целой поэмы. Которую Валентин обязательно когда-нибудь напишет, и сразу же сожжёт, чтобы никакой заразы в доме не водилось. А пока смотрит внимательно, пристально и очень нежно, стараясь показать всё, что чувствует. — Я буду скучать. — Я тоже буду скучать. Говорит честно, находя опухшие от поцелуев губы и жадно на них набрасываясь.