Sententia constant

Осознание того, что чувства нещадно уничтожают, приходит к Виктору каждую бессонную ночь на каменном прогнившем полу. И в то же время невольно приходится отметить, что каждая ночь отказывается дарить ему даже подобие сна, заставляя чувствовать мерзкую, щекочущую несуществующие внутренности усталость и не менее противное раздражение. Каждая ночь — как одна, сливается в нескончаемый поток бессмысленных слов и бесформенных мыслей. В никуда утекает безобразный шёпот, разбиваясь в высоте искалеченных стен и смотрящих дырявыми глазами разбитых окон потолка. На заброшенном складе давно гниющего в шести футах под землёй Силко нет ни одной живой души — только скрипы механизмов, ставшие обыденными, как тиканье часов. Всё повторяется из ночи в ночь — круговорот тщетных попыток самоубийства вперемешку с желанием смириться. Удивительно, думает Виктор, что и одно, и другое получается из рук вон плохо. Фантасмагория жизни оставляет тонкий след крови с обратной стороны глаз и кажется совсем реальной — такой, какой Виктор хотел бы её видеть. Сухой, кашляющий смех грозится вот-вот выбить ещё несколько тонких окон. Уставшим взглядом стекленеющих глаз он вырисовывает узоры на внутренней стороне век и проклинает тело, в котором отсутствует кнопка рестарта или полного отключения питания на короткое время — чтобы хоть немного отдохнуть. Человеческое тело не способно к рациональному подходу, и сам человеческий разум иронично смеётся над своей же беспомощностью. Над тем, что сам убивает себя изнутри, совсем не оставляя видимых кровоточащих ран. В пересечении стали и кожи болезненно ощущаются стыки, когда в голову бионическими нитями вплетаются, как родные и собственные, мысли, что всё напрасно, пока он жив. Пока та часть человеческого, что осталась в нём, привинчивает намертво к земле и заставляет царапать металл на груди до глубоких щербин. Пока он позволяет этому случаться, раз за разом убеждая себя: это — последний. Взрезая собственное тело точными движениями тонкого лезвия, собирая россыпь кроваво-розовых капель, вдыхая аромат влаги и утекающих нескончаемым потоком частиц разума, Виктор закрывает глаза в надежде не видеть, не слышать, не чувствовать. На пути Великой эволюции любовь имеет самое последнее значение — неизменная константа человека научного круга — так считает Виктор и отчаянно хочет в это поверить. Здравый смысл вторит ему одно и то же изо дня в день: чувства к другому человеку ни что иное, как главная причина торможения и стагнации. То, что не позволяет мыслить здраво, чётко и взвешенно, в противовес пуская в голову туман иррациональности и импульсивности. Субъективности и глупости. Виктору отчаянно хочется верить в то, что он честен с самим собой, до последней капли мерцания в своём теле. И хочется верить, что предательское сердце сжимается до размеров чёрной дыры и тянет в себя всю его жизнь в последний раз. Лязг металла возвращает Виктора к жизни тяжёлым вздохом воспоминаний и того, что могло бы быть. Что было. Что теперь так травит душу, разрывая на куски ржавыми когтями. Он поднимает растопленные золотом человеческие глаза, чтобы столкнуться взглядом с первой живой душой, ступившей на эту гнилую землю за столько минувших лет. Виктор боялся этого чувства и одновременно тянулся к нему, как к последней нити, что связывала его с прошлым. И сейчас эта нить сплелась в крепкую верёвку и оплелась вокруг холодной шеи, намереваясь вот-вот натянуться. — У Прогресса нет чувств, Виктор. Прогресс — это избавление от них и движение силой разума и стали. — Но чувства — единственное человеческое, что от меня осталось. Разве Вы не считаете, что я погибну, как человек? — Чувство страха потери сейчас говорит твоим ртом, Виктор. Именно поэтому ты и должен от них избавиться. Они вызывают в тебе ложные опасения. Озвученные Синджедом мысли больно врезаются под стальные рёбра колючей правдой, которую признавать было до дрожи страшно. Пальцы в волосах сжаты до искрящейся боли перед глазами. Тишина и мрак вокруг гнетущей пеленой обволакивают некогда слабое тело, сейчас чувствующее себя ничтожнее, чем до всех метаморфоз. Виктор не был полностью согласен со словами наставника. Синджед не понимал одного: отделить чувства мешающие от нужных возможным не представлялось никак и ни в каком виде. Лишить же себя чувств подчистую значило потерять даже те эмоции, которые являются ключом к его смыслу жизни — помощи людям. Эмпатия исчезнет. Жалость — тоже. И останется лишь голый каркас бесчувственного металла, потерявшегося в глубинах пустого пространства разума. От Виктора не останется ничего — ни памяти, ни осознанности, ни даже его самого. В больное сознание паучьими лапами и змеиным шипением, словно яд, проникает осознание, что Виктор до боли и дрожи в проклятом органе боится быть честным с собой. До той же дрожи было странно и неестественно держать пульсирующее жизнью сердце в окровавленных руках. Багровая, ещё горячая жидкость стекала по рукам вниз вместе с рвущими его воспоминаниями. В груди стало неестественно тяжело — новая, но бесчувственная сталь в причудливой форме, совсем не похожей на былую плоть, была на порядок ощутимее. Виктор хотел верить, что все проблемы отсюда. Что все чувства — в этом куске плоти, материально собравшиеся в одном месте — у него на ладонях. Виктор не хотел себя лишать их на самом деле. Виктор хотел быть честным с самим собой. Ему кажется, что всё вокруг соткано из его болезненного желания забыться и забыть. И Джейс стоит перед ним, будто настоящий, и смотрит так, будто вот-вот потеряет что-то важное, что-то никогда не забытое. В его руках нет оружия, как нет ничего и в душе человека напротив. У Виктора, в общем-то, остались лишь её истрёпанные и высохшие куски, лохмотьями упавшие в стальные крепкие ноги. И впрочем, Виктор себя человеком больше считает. Вы́резать каждый кусок слабого человеческого тела, вкроить металлические пластины, стеклянные капилляры — вместо вен. Мерцание течёт по ним, отзеркаливается в подсознании яркими всполохами и затихает в шестернях. Эхо жизни догорает янтарным пламенем в его уставших, совершенно безразличных глазах. И каждый шаг навстречу собственной смерти звучит металлическим скрипом. Виктор останавливается в пяти шагах от неё. Джейс перед ним совершенно реальный, тот самый, разве что слегка разбитый и уставший. Слегка погибший. Интересно, кто же сейчас из них двоих ближе всего к краю? Между ними сейчас нет ничего, что было раньше: ни молота, дающего уверенность в том, что всё можно решить грубой силой, ни стальных доспехов, скрывающих несовершенства и неприкрытую правду. Голые души смотрят одна на другую с прискорбной пустотой и немым сожалением о том, что могло бы быть. И что было. — Зачем? Вопрос срывается с губ, словно брошенный с обрыва камень. Отбивается от холодных стен и пыльной земли. Виктор принимает его со стойкостью того, кто не надеется на благословение. «Задай этот вопрос себе, Джейс. Спроси себя, почему ты здесь. Спроси себя, почему ты стоишь, безоружный. Спроси себя, почему ты смотришь так жадно, так тоскливо и так загнанно в мои руки. Спроси себя, почему тебе так хочется взять его и прижать к собственной груди. Не спрашивай, откуда я знаю — ты ведь сам только что мне сказал». — Потому что оно навсегда принадлежит тебе. Голос Виктора твёрд, как и его шаг навстречу. Из-под ног искрятся едва заметные молнии, и каждое движение гудит фиолетовой сталью. То, что должно было бы болезненно сжаться в груди, замирает в ладонях пойманной, уставшей птицей. Банка, наполненная Мерцанием, выглядит совсем миниатюрно и угрожающе неестественно. Может, потому что сердце Виктора должно быть не в ней? Маленький, едва заметный клочок бумаги на боковой стенке с вычурной подписью «Mine. JT» бросается в глаза далеко не сразу. Он — как подтверждение реальности происходящего. Потому что именно он был на идиотском сэндвиче Талиса в день, когда Виктор исчез. Когда мир вокруг всколыхнулся рябью ужаса и отчаяния, а в лаборатории поселился холодный мёртвый сквозняк одиночества и отсутствия недостающей детали — самой важной составляющей механизма сердца Лица Прогресса. Каждая безуспешная попытка вернуть машину в строй отзывалась очередным ноющим рубцом и покрывалась слоем липкой безнадёжности. Джейс тогда решил, что ничего и не было вовсе. Пять лет работы бок о бок остались где-то там, далеко, в паутине сонных воспоминаний, отпечатавшись глубоко в подсознании выжженными узорами чужой-родной руки. Виктор ушёл, бросив всё, что могло бы быть. Все «мы» и «навсегда» разбил на мелкие куски, больно вонзившиеся в живую плоть; все нежные признания и мокрые прикосновения губ сгубил и отравил, пустил по венам ядом и бросил умирать. Виктор ушёл без оглядки, без малейшего намёка на то, где его найти, беззвучно сообщив, что искать его, в общем-то, бесполезно и совершенно лишено смысла. Но найти хотелось до скрежета зубов и сжимающихся конвульсивно внутренностей. И никогда не получалось, потому что Виктор хотел найти его сам — когда-нибудь. И, наконец, нашёл. И сейчас, стоя так близко впервые за минувшие два года порознь, без надежды найти и найтись, в душащей сырости умершего здания, Джейс теряется непозволительно быстро и слишком глубоко. Позволяет себе на короткое мгновение утонуть в отчаянном крике, разнести им собственную голову изнутри и задохнуться слабостью подкашивающихся ног. Тонкие линии, по которым бледная кожа на щеках соединяется с металлом, сквозят прохладой и пустотой, тянущим мраком, и пластины стали двигаются в такт лёгкому движению чужой головы. Две самые заметные родинки остаются на прежних местах, всего в паре миллиметров от новой ледяной плоти, и Джейс цепляется за них мёртвым немигающим взглядом. Мгновение длится так долго — целую вечность, но Джейс уверен, что и её не хватило бы: он мог бы простоять так, не двигаясь и просто созерцая, вечность вечностей. И сказать хочется так много и сразу. Но во рту в одночасье становится ужасно сухо, и слова вырываются из него сухим горячим пустынным песком: — Давай вернёмся, Виктор. Давай всё исправим, мы… — Ты совсем не изменился, Джейс, — Виктор обрывает его на полуслове, будто бы осуждающе качая головой, и делает ещё один шаг навстречу — они стоят теперь так близко, что почти соприкасаются грудью. Талис вздрагивает, не закончив, и глаза неверяще становятся шире. В чужих, янтарных, он видит вкрапления белого, оставшиеся от прежнего Виктора, вперемешку с фиолетовыми, ставшими неизменным новоприобретением. Джейсу до боли в груди хочется зажмуриться, чтобы вся краска просто смешалась в обычный тепло-рыжий. Сердце, вырванное из тела, вздрагивает быстрыми ударами, касается стекла и гонит по всё ещё тёплым артериям розовую кровь. Будто чувствует всё то же самое, что и его хозяин. Виктор надеялся, что оно умрёт вместе с его предательской любовью к живому человеку напротив, кто лишь своим присутствием способен опустить его на колени. Любовью, возникшей совершенно некстати и рушащей все те стены и убеждения, растущие в Викторе годами. Всё, ради чего он, казалось бы, жил. — Я монстр, которого ты создал тогда. И я должен убить ту часть себя, которая принадлежит тебе. «Может, так мне станет легче». Но легче очевидно не становится, потому что Виктор совершенно полностью уходит на дно. Слова дребезжат ложью и отчаянием, разбиваются ледяной крошкой и обрываются с края, как две человеческие души, стоящие напротив. Они замирают на мгновение, чтобы попытаться вспомнить, почему они здесь, на самом дне вырытой самолично могилы. И почему сердце бьётся только в одной груди. И тогда под холодными рёбрами что-то с треском рассыпается в стальную пыль, застилая взор искрящейся белой вьюгой. Виктор безбожно лгал себе столько лет. На безжизненном лице на мгновение проскальзывает тень изломанной полуулыбки, больше похожей на оскал, но Джейс тянется к ней безудержно и рвано, хватает за плечи и притягивает ближе. Талису так сильно хочется верить, что он может всё вернуть. Он целует Виктора, ощущая, как тот вздрагивает от неожиданности, но продолжает смотреть яркими рыжими глазами впереди себя — будто сквозь. Сумбур эмоций плещется где-то настолько глубоко, что Джейс и не знает, есть ли они там, или ему просто кажется. Ему хочется верить, что есть. Что он успел. Когда Виктор целует его в ответ, закрывает наконец-то глаза и болезненно жмурится, а из всё ещё человеческих лёгких вырывается задушенный дрожащий выдох, и стальные ноги впервые оказываются слабее обычных, Джейс и сам рассыпается в горячую пыль. Губы Виктора — тёплые и сухие — точно такие же, какими Талис помнит их два года назад. И они всё так же способны выбить землю из-под его ног, а из груди — весь затхлый воздух. Этот отчаянный порыв они воспринимают своим особенным смыслом. Кажется, будто проходит всего пара мгновений, прежде чем Виктор отстраняется, и в его глазах Джейс видит иллюзорный человеческий жар, что поражается тому, как он всё ещё не расплавил весь металл вокруг. Виктор смотрит забито, из-под полуопущенных век, когда Джейс касается кончиками пальцев банки, задевая край бумажки — она отвечает тихим шелестом давно минувших светлых дней, и на мгновение перед глазами становится ослепительно ярко и тепло. Талис склоняет голову вбок, и цепкий взгляд янтаря неотрывно следует за ним, хватаясь за малейшее движение. Разбившееся стальное сердце отдаёт в груди нездоровой вибрацией, и Виктор чувствует, как становится тяжелее дышать, а в голову проникает едва заметный туман подступающего к горлу страха — в нём что-то сломалось, не выдержало нагрузки, и система наверняка скоро откажет. Недостаток конструкции. А может, именно так новый орган отзывается на чувства, которые никуда не исчезли? Виктор предпочитает верить в противную романтику, а не душный пугающий реализм. И получается довольно неплохо, когда Джейс второй рукой, отвратительно горячей, проводит по его холодной щеке — контраст ощущается слишком резко. — Это, — едва уловимое движение глаз вниз, на единственное, что не позволяет подойти ближе, — лишь условность. Его смерть не принесёт тебе ничего, кроме боли — хоть в этом будь честен с собой. Твои чувства, — Джейс неожиданно осекается, замечая едва уловимую дрожь зрачков напротив в отклик на сказанные им слова, и сердце, давно лежавшее в ногах, резким ударом возвращается на прежнее место, возобновляя сбитый ритм. — Твои чувства — не жертва на алтарь Прогресса. Они… — Ты слишком много болтаешь, Талис, — снова обрывает его Виктор, на этот раз — с неприкрытым раздражением. Высокопарные речи о любви — последняя вещь на земле, которую он станет слушать, а тем более от Джейса. Но уже сказанные слова оседают на подкорке его сознания призрачным светом надежды на то, что Джейс сможет его спасти от гибели — как моральной, так и физической. Виктор хочет быть честным с самим собой, и кажется, это был первый шаг в нужную сторону. Виктору хочется верить, что он делает всё правильно. Джейсу хочется верить, что в их руках теперь всё. И Джейс знает, что теперь пойдёт с Виктором до конца — каким бы он ни был.