метель.

Страх — одно из самых неприятных чувств, с которыми Александр сталкивался. Страх — главный враг, он только сбивает с верного курса. Это не злость, двигающая вперед; это не окрыляющая радость; даже не таинственная грусть. Страх был неприятным и, самое главное, бесполезным. Александр не знал, как унять дрожь и привести мысли в порядок. Держать себя в руках приходилось в буквальном смысле: Питер скрещивал их на груди, мял манжеты, и, хоть на мгновение оказываясь в полном одиночестве, не боясь попасться хоть кому-либо на глаза, приобнимал себя за плечи, набирая в легкие больше воздуха. А потом возвращался к суете, непрощающей проявления слабости. Саша, откровенно говоря, понятия не имел, что с ним не так. Нет, всё с ним было отлично, но вот с его эмоциями — нет. Какой смысл тревожиться теперь, когда всё давно свершилось и по частям свозилось к Зимнему дворцу для допроса? Нужды бояться нет. Значит, нужно злиться? Злиться на эмоции, не поддающиеся контролю. Злиться на тех, кто посмел так нагло восстать. Злиться, чтобы больше никогда подобного не допустить. От злости должна кипеть кровь, но на практике, лишь какие-то слабые отголоски гнева крутились в мыслях, однако были такими бледными, что несомненно проигрывали в схватке с тревогой. Тревога была больше. Да и, к тому же, злость могла бы ослепить Александра и, кто знает, что он сделал бы. Не повезло ему: он так ярко на всё реагирует, что аж сам от себя устает. Мог бы испытывать гордость. Восстание подавлено, виновные будут наказаны. Можно порадоваться, хотя бы мысленно отпраздновать. — Александр Петрович? — мягко зовёт Москва, не выдержав таинственных томлений Петербурга. Врывается тут в покои Михаила, захлопывает за собой дверь и спиной её подпирает. Будто вот-вот дыхание переведёт и заявит, мол, он спасался от преследования, а теперь спасает Москву, поэтому и к двери спиной прижался, чтобы её никто не открыл. А если откроют, то две столицы умрут вместе и потом обязательно встретятся в одном котле в аду. — Александр Петрович, неужели пришли за советом к своему бывшему наставнику? — Москва пытался выдержать приятельский тон и никаким образом не показать своего смятения. Александр, конечно, далеко уже не мальчик. Статный и взрослый, да ещё и с необъятной властью в руках. Таким людям разрешается врываться в чужие покои посреди глубокой ночи, но… а для чего? А если бы Миша спал? Как много-много вопросов для одного-одинокого Александра. — Вы не можете быть для меня _бывшим_ наставником, — отзывается Питер, цепляясь за шутливую фразу Москвы. Хотелось сказать что-то другое, важное, — он ведь для этого приходил, — но оно застряло комом в горле. — Разве ж? — Михаил беззвучно смеётся, невольно принимая этот вектор развития их беседы. — Я был уверен, как Ваш наставник, я как раз тогда и сгорел, в двенадцатом. Александр взволнованно изгибает брови и смотрит на Михаила: помятого то ли от недавнего сна, то ли от нелёгкой жизни; расслабленно полулежащего на подушках; в тусклом освещении подсвечника. Он держал книгу в руках, кое-где до сих пор перевязанных бинтами. И Александр невольно поджал губы: Москва только на полпути к полноценному восстановлению. Как тяжело, наверное, жить с незаживающими уже который год ожогами. Питер мог бы возмутиться, если бы увидел кого угодно мирно читающим в столь роковой день, но Михаилу всё прощалось. Более того, даже поощрялось! Пусть лежит, отдыхает хоть до конца века. — Учитель мне больше не нужен, но Вы… — Александр осекается, пересёкшись взглядами с Москвой. Голубые глаза, отблескивающие янтарный свет, излучали бесконечную нежность, заглядывали прямо в душу и, как жаль, выбивали все мысли из головы Питера напрочь. — Александр, как давно Вы спали? — внезапно интересуется Москва и, предвещая важный разговор, откладывает книгу в сторону. — Это не имеет значения, — мотает головой Питер. — Государь тоже не спал, и я не имею права… Михаил молчит, ожидая, что Александр продолжит свою мысль, но тот замялся и не спешил ничего добавлять. Острый на язык и холодный Петербург в эту ночь, кажется, растаял, решив явить только Москве все свои слабости впервые за долгое время. У Миши на сердце это отзывается не глупой ностальгией, а ласковым волнением. Александр менялся очень быстро и, так вышло, совсем не на глазах Москвы. Оттого наблюдать за Питером лишь интереснее; у Миши это теперь вызывает какие-то новые эмоции. — Вы слишком любите даже тех людей, которые порой этого не заслуживали, — спустя какое-то время произносит Михаил. Александр в ответ неоднозначно хмурится, наклоняя голову вбок, и тогда Миша поясняет. — Я не про Вашего отца, я на него давно не держу обиду. Я про всех. В один день Ваша привязанность к _ним_ сыграет с Вами злую шутку. Москва своими словами попадает точно в цель, бьёт по больному месту, задевает ровно то, что должен был задеть. Самообладание Александра испаряется, — рвётся — и Петербург от негодования всплескивает руками. — Михаил Юрьевич, Вы даже не знаете, кто был там! Вы даже не представляете, что они хотели сделать! — Александр искренне пытался проговаривать все слова чётко, держать лицо и не терять остатки сдержанности, но и окончания благополучно смазывались, и голос подводил. Питер даже не кричал, он высказывался, а это Мише и нужно было. — Они подняли руку на императора, на всю семью, на страну! Я не могу им простить такого, я не могу их людьми называть! Я-! — Александр, у Вас глаз дёргается, — Москва нагло перебивает Петербург на полуслове, но лишь тогда, когда замечает: Питер сказал всё, что хотел. Александр на мгновение замирает, осмысляя слова Михаила. Он пальцами дотрагивается до своей едва покрасневшей от злости щеки, будто именно там что-то и дёргается, и наконец-то отводит взгляд от Миши, разрывая зрительный контакт. Москва отодвигается в сторону и приглашающе хлопает ладонью по краю кровати. — Присядете? — Петербург смотрит с таким недоверием, будто эта кровать тоже в начале дня пыталась совершить переворот. В конце концов, он примиряется с бесами в своей голове и действительно присаживается на самый край. Москва продолжает. — Сегодня у Вас был очень тяжелый день, Вы заслужили небольшой отдых. А иначе, если и Вы, и Николай Павлович будете без сил, то кто тогда защитит семью и страну? Александр шумно выдыхает. Если Михаил — тот ещё чёрт — продолжит напоминать Петербургу о его третьих сутках без сна, то Александр действительно ощутит всю свою усталость в полной мере. Пока что он её успешно игнорирует, но это ведь только пока что. — Вы мне предлагаете уснуть здесь? — уточняет Александр, обведя тёмную комнату взглядом. — Не вижу ничего плохого, — Москва пожимает плечами. На самом деле, он не верит, что Петербург дойдёт до своих покоев. Наверняка же он вернётся к допрашиваемым, пробудет там до утра, утром вернётся к ежедневной работе, а потом всё-таки свалится в обморок. И все будут думать, что беда случилась с самим городом, а не с одним упрямым Александром. Михаил ведь видел всё. Видел произошедшее и видит результаты, отразившиеся лихорадочным блеском в глазах и тремором пальцев Петербурга. Александр принял действия бунтовщиков так близко к сердцу, как ни одно событие не должно быть воспринято. Боится за любимую Империю — хоть умереть за неё готов. Но, вероятнее, убить за неё готов. Питер мрачно смотрит на Москву исподлобья, насквозь взглядом прожигает. Мысленно снова ввязывается в какой-то внутренний конфликт: как-то всё неправильно, как-то его всё злит, всё тревожит, ещё и Михаил на отдых соблазняет. Александр, если бы мог отпустить все рамки, которые сам себе навязал, с удовольствием бы вырубился прямо здесь: под боком у Москвы. Но Петербург сдерживало, кажется, всё: от чувства невыполненного долга до удушающего смущения. А потом Александр замечает на щеке Михаила, скрытой в тени, жуткий багровый след — очередное последствие пожара. Этот почему-то не проходил дольше остальных: все уже потихоньку заживали и сходили, а вот на лице, как назло, держался. Москву он ничуть не портил: один ожог не сможет испортить всей этой неземной красоты. Господь, да Александр уверен: слово «Великолепие» и «Михаил Юрьевич» на самом деле об одном и том же. Петербург шумно вздыхает и едва заметно сжимает пальцами перину. — Александр, — тише повторяет Москва, заглядывая в глаза Питеру. И осторожно касается его плеча рукой, даже сквозь плотную ткань мундира ощущая напряжение. Александр поплыл от спокойного голоса Москвы, от его невероятных глаз и бережного касания. После всплеска эмоций ощутил пустоту, почти зачатки умиротворения. И бог с тем, что он в одежде; и не важно, что занимает постель Михаила. Разберётся с совестью позже. Падает на бок, но невидимую черту между ним и Москвой не пересекает — остаётся с краю. Михаил возвращает в свои руки книгу и довольно улыбается, чего Александр уже не видит. Саша был таким до жути уставшим, таким нервным и накрученным до предела — проваливается в сон в тот же миг, когда голова его опускается на подушки. У Петербурга лицо во сне такое мирное и расслабленное — Миша взгляд отвести не может. Исключительно из сочувствия и желания позаботиться о занятой столице, Москва бережно притягивает Александра поближе, чтобы не дай бог не упал с кровати; накрывает одеялом, чтобы в жуткую декабрьскую ночь Саша не замёрз. А просыпается Питер без злости и страха.