(Не)интимная близость

Если бы все было так просто, то Куроо сейчас бы не ехал к бедному Кенме, который подхватил простуду и не в состоянии даже оторваться от приставки. Если бы все было так просто, Кенма бы вообще не болел. Ему болеть нельзя. Непростительно. Его организм слишком слабенький для целой простуды, а он все равно живет с окнами нараспашку. Он живет с понятием… Без понятия. Он просто живет. Звонить в дверь квартиры не стоит, да и вовсе не нужно, потому что для Куроо она открыта всегда. Ему в этом доме можно всё. Он тут уже как родной. Еще чуть-чуть и его окончательно тут пропишут и скажут: «Живи тут, квартира твоя, но не забывай скидываться на оплату». Ясно, спасибо. Когда Куроо заходит, его также никто не встречает. Вернее, он слышит только звуки приставки из самой дальней комнаты. Усмехнувшись, он сразу направился на кухню. Ничего спрашивать, ничего обдумывать не надо — он и так все знает. Знает где чай и сахар, знает где любимая кружка Кенмы, знает какой чай ему наливать и знает, что его он будет пить вместе с приторно-сладкой шоколадкой, тающей в руке и делавшую пальцы рук липкими, и лекарствами, которые принёс Куроо. В комнату тоже стучать не надо, потому что против Куроо ее никогда не закрывали. Лишние слова тоже не нужны, потому что все понятно без слов. Кенма нехотя убрал приставку и молча повернулся к парню, показывая свой нездоровый вид. Мешки под глазами, которые стали больше обычного, красный, вечно шмыгающий нос и румяные щеки. Усмехнувшись, Куроо тихо зашел в комнату, полную всякого мусора: подушки, разбросанные по полу тетради, учебники, носки (и не только они) в углу кровати, которые парню лень убирать, кучи банок из-под энергетиков и, конечно же, упаковки от новых приставок. Кошмар. При болезни Кенма вел себя тише обычного, потому что и так неимеющейся энергии становится совсем мало. Ее остается лишь на то, чтобы взять кружку, не опрокинув, а потом выпить слишком горькое лекарство и недовольно поморщиться. Куроо любил за этим наблюдать. Просто смотреть за Кенмой, который ради тебя убрал новую приставку – уже счастье. Просто смотреть как он смешно морщит нос и быстро запивает горечь таблеток, которая осталась где-то на языке, чаем, приготовленным тобой — счастье вдвойне. Дальше все как обычно: Куроо ложится рядом и долго наблюдает за игрой паренька. Потом он готовит новую порцию чая и лекарств, после чего они убивают время за просмотром очередного тупого сериала, который никому из них двоих не интересен. Когда Куроо собирается уйти домой, его останавливают ослабленные болезнью руки, схватившие край кофты тонкими, холодными пальцами. — Останься. И он остается. Он готов остаться на целую вечность. Готов потратить все минуты оставшейся жизни на Кенму. Он готов начать всю свою жизнь заново, чтобы вспомнить все моменты и пережить их снова. Вместе. Вместе с Кенмой. Продолжая просмотр сериала, Кенма медленно засыпает. Когда желаемое сделано, Куроо чмокет его в макушку, на пару секунд останавливаясь, чтобы вдохнуть карамельно-яблочный запах волос. Не хотя отодвинувшись, он убирает ноутбук и ищет футон. Не находит. Остаётся только ложиться рядом с Кенмой, нарушая грань личного пространства. Для этой парочки это уже интимная близость, потому что так близко они могут быть редко. Так близко они могут быть только тогда, когда Кенма спит. Так близко они могут быть только тогда, когда Кенма не ворчит. Очень редко, в общем. И Куроо засыпает, уткнувшись носом в макушку Кенмы и глупо улыбаясь. Счастливо улыбаясь. Засыпают оба, и каждый с маленькой тайной. Тайна Куроо — в желании быть с Кенмой дольше, и поэтому он останется у парня на неделю. А Кенма специально спрятал футон и заболел, чтобы Куроо был рядом. В той самой (не)интимной близости.