Упрямый

      Мне казалось, я весь состою из боли. Не имею веса, парю где-то над водой, и чувствую только, как меня куда-то несет, а каждая клетка тела разрывается болью. Холод и тепло то и дело сменяли друг друга, и я как мог боролся с ними. Хватало меня только на то, чтобы слабо сжать пальцы рук и ног. Я то тонул в чем-то теплом, то меня извлекали на обжигающий холод, и кожу покрывали мурашки, а лед от кончиков пальца начал красться выше. Может, это сон такой? И если я проснусь, все кончится? Уйдет холод, уйдет жар, оставит меня эта раздирающая боль.       Белый свет ударил по глазам. Я задергался и вдруг почувствовал, что могу повернуть голову. Ощутил, что веки влажные. Прислушался к своим ощущениям. Лоб тоже мокрый, на нем лежит что-то тяжеловатое, влажное. От моих шевелений что-то щипучее стало стекать мне на лицо. Я поморщился и с трудом смог открыть глаза.       Я лежу, судя по всему, в лазарете. Все белым бело, ноздри жжет запах химикатов. Зрение не спешит проясняться.       Я попытался поднять руку, чтобы протереть глаза, но мышцу дернуло молнией боли. Я застонал.       — Кисаме, ты наконец пришел в себя?       Я пробормотал в ответ что-то невнятное и попытался сесть. Болью пронзило теперь спину.       — Лежи. Когда я тебя нашел, у тебя были порваны мышцы рук и ног, частично повреждены шея и поясница. Скажи мне, ты опять изводил себя до предела на тренировках?       Голос казался мне каким-то знакомым, но точно я определить его не мог. Отвечать тоже не спешил — вдруг это кто-то, кому я не могу доверять.       Из белой мути проступило чье-то лицо. Я инстинктивно принюхался. В запахе чакры тоже что-то знакомое. Знакомое, но почему-то в голове отложилось, что сейчас это плохо. Я опять попытался сесть и потерпел неудачу.       — Ну, и куда ты рвешься?       — Мне надо уходить, — прохрипел я наконец и опять шевельнулся. Тело буквально взвыло от боли.       — Ты не можешь уйти, — лицо приблизилось, и я различил под глазами полосы, напоминающие жабры. Выдохнул.       Хошигаки. Еще один Хошигаки. Значит, есть шанс, что он не причинит мне вреда. Все-таки я еще член клана, пусть и негласно.       — Будет чудом, если ты вообще сможешь заново научиться ходить, — пояснил соклановец.       Я зажмурился и снова открыл глаза, надеясь разглядеть его лицо, тут же принюхался, пытаясь распознать запах. Нотки морской соли присутствуют, что-то знакомое тоже есть, но оно такое неуловимое, что, наверное, если моя гудящая башка не отойдет, личность этого Хошигаки так и останется тайной.       — Мне надо взять у тебя кровь, — предупредил он, и в следующую секунду я рыкнул от мерзкого ощущения от проникновения иглы под кожу. За ним — чувство чего-то тягучего. Я молча лежал и терпел подкатывающее онемение руки.       — Все. Лежи.       Будто я прямо сейчас пятьсот кругов вокруг Кири наворачиваю, ага.       Впрочем, от слабости я отключился довольно быстро, но теперь это была уже не потеря сознания, а просто дремота. Во сне я несколько раз до боли в шеи дергался, уворачиваясь от ударов неведомых врагов, а потом мне снилось, что я набрел на след чьей-то чакры. Запах был настолько реальным, что я инстинктивно потянулся к нему, потащил к себе невидимыми руками. Но на полпути силы оставили меня, и сознание опять уплыло в темноту.       Снова солоноватый запах моря вытягивает меня. Я открываю глаза гораздо быстрее, подаюсь вперед и вдруг понимаю, что сижу. Да, поясница еще ноет, и что-то больно врезается в руку.       Я повернул голову и заметил, что в вену мне воткнута игла, от нее идет трубка наверх, к пакетикам с чем-то темным. Я попытался поднять руку, чтобы дернуть трубку и проверить ее на прочность, но при движении мышца взорвалась болью.       Черт! Я напряженно принюхался и стал оглядываться. К горлу подкатывала тошнота, но хоть зрение уже было не настолько мутным. Я заметил у столика рядом стакан воды и потянулся к нему. Рука дрожала, как иногда у папы после попойки. Но стакан я все-таки взял, через силу, через боль. Казалось, он весил тонну, не меньше. И попить мне толком не удалось — руки тряслись так, что я расплескал почти всю воду.       Я неуклюже потер шею, чувствуя, как ноют мышцы. Ноздри втянули едкую вонь — запах запекшейся крови смешивался с запахом химии.       Не доверяю я пустынным местам, что пытаются изображать больницы. Ненавижу запахи спирта и всякой гадости. Это явно ничем хорошим не кончится. Опять же у меня слишком много дел — я не могу позволить себе прохлаждаться в лазарете, если это действительно он, а не какая-нибудь пыточная в логове Орочимару. Так что надо вставать и валить. Но как? Я перекатился к краю кровати, поморщившись от боли. На миг замер, тяжело дыша. Попытался сесть, но о том, чтобы поднять свое тело при помощи толчка рук, не могло быть и речи. Я снова перекатился и подтянул грудь к коленям силой пресса, как делал на тренировках. Мышцы снова дернуло. Я стиснул зубы и, помогая себе руками, смог опустить ноги на пол.       Так, неприятность первая — я только сейчас замечаю, что из одежды на мне только одеяло, которым я прикрыт, и бинты. Выдергиваю и себя иглу, что уже слишком больно впивалась в кожу из-за натяжения трубки.       Теперь самое сложное.       Я рывком встал на ноги. Голени тут же полоснуло, и естественно, я упал. От падения дернуло не только бицепсы, но и кисти рук. Я зарычал, недовольный, уперся ладонями в ледяной пол, чувствуя, как он обжигает мне кожу, и стал пытаться встать. Руки тряслись и не слушались. Но остановиться я не могу. Если я остановлюсь, кто тогда найдет преступника? Я в шаге от того, чтобы поймать человека, что сливает данные из Кири чужим деревням, и я не могу так просто остановиться!       Впрочем, даже если бы у меня никакой самоназначенной миссии не было, я бы все равно из принципа не остался валяться на ледяной плитке. Я подтянул колено. Справился с дрожью в руках и, чувствуя, что все тело будто прокрутили через мясорубку, толкнулся руками и встал. Два шага — и я опять едва не рухнул. От падения спас только прикроватный столик. Я заворчал и попытался восстановить равновесие. Шея заныла, голова закружилась.       — Кисаме, — скрип двери отвлек меня. Знакомый запах ударил в ноздри. Я поднял глаза и смог уже прояснившимся зрением посмотреть на соклановца. Узнав его, я криво усмехнулся.       Я не видел Сейшина Хошигаки с момента моих последних тренировок с отцом, за неделю до его казни.       — Кисаме, ложись.       Я упрямо мотнул головой. Сейшин сделал шаг вперед, убирая светло-голубые пряди с лица.       — Ну почему ты такой упрямый?!       Я не упрямый. Просто не могу позволить себе остановиться, сдаться, дать слабину даже на мгновение. Отец тренировал меня, пока я не начинал блевать и валиться от бессилия в мокрый снег. Каждая следующая тренировка, даже уже без него, была моей проверкой, попыткой установить новый предел.       — Как ты вообще смог встать?       Как, как… с трудом.       — Сядь! Ты порвал себе все мышцы!       Надо же, какой заботливый, черт бы его побрал. Давай, еще толкни, что Хошигаки своих не бросают, забыв о том, как легко меня выперли с территории клана за преступления отца. Я ухмыляюсь. Если я выведу Сейшина из себя, то он может ляпнуть часть полезной информации. Например, как минимум его мотивы мне окажутся очень полезными.       — Делай, что хочешь, — рубанул я и с трудом шагнул вперед. — А только я не остановлюсь.       Впрочем, я даже не лгал — если я позволю себе лечь на пол и не вставать, я не поднимусь больше никогда. Слабость накатит на меня, овладеет. Если я позволю сейчас себя уложить, это будет означать, что я сдался, проиграл. Я буду бороться с собственным телом. Буду драться с самой слабостью.       — Я не для того тебя вытаскивал, — он повысил голос. Начинает злиться, ага. Вот, оскалил острые зубы.       — А для чего? Я же для вас отщепенец…       Сейшин резко выпрямился.       — Чтобы ты выполнил то, для чего предназначен.       А что, кроме меня больше некому пристукнуть главу клана? Что вы вообще все с этим ко мне прицепились с этой скрижалью в храме клана? У меня есть другой кандидат на убийство от моих рук — если он будет дальше трепать секреты Киригакуре, вообще никаких кланов не будет, не то, что нашего. Так что, пожалуй, я нашинкую катаной человека, который больше напрашивается.       Я устало вздохнул и невольно снова втянул ноздрями запах его чакры, почувствовав, как пробуждается знакомое чувство, напоминающее голод. Помассировал занывшую мышцу.       — Твое тело — не вечная машина, Кисаме.       Я молча стал разминать вторую руку. Тело отозвалось слабой пульсацией.       — Ты можешь и не восстановиться, не вернуть себе силу. И тогда ты не сделаешь того, что нужно. Ты даже не сможешь быть шиноби, если продолжишь просто так рвать мышцы.       О нет, приятель. Ты ошибаешься. Ведь я уже стою перед тобой и нагло жру твою чакру, а ты даже не замечаешь.       Я улыбнулся. Тело начало зудеть изнутри. Регенерация началась.