Письма

Рейх выводит буквы аккуратно, неторопливо. У него красивый почерк, с ровными завитушками, петельками и крючочками. Он сидит за дубовым столом, пачкает бумагу синими чернилами. В кабинете тихо и полутемно, только свечка горит на рейховом столе. Союз сидит в кресле, читает, но иногда посматривает на Третьего. Тот всегда пишет много. В его комнате целый шкаф с полками, забитыми стопками с тетрадями, исписанными Рейхом. Союз не знает, что Рейх пишет там. Он никогда не заглядывает, хотя ему интересно, конечно. Зато для Союза Рейх пишет красивые длинные письма. Обязательно несколько листов в день, и обязательно на русском. Союз складывает их к себе в ящик стола и обязательно перечитывает каждое «письмо». Рейх пишет красиво, складно, и Союзу кажется, будто наяву он слышит красивую речь с немецким акцентом. Будто Рейх никогда и не терял голоса, и будто под высоким воротником эсэсовской формы не прячутся бинты, покореженные рыжей кровавой ржавчиной. Рейх пишет о разном. Часто — какие-то заметки про политику или экономику. Интересные рассуждения о стратегии и тактике. Союз всегда читает с удовольствием, ведь очень часто рейховы записи похожи на хорошие статьи. Но Рейх, абсолютно точно, не позволит отправить ничего из этого в журнал. Не позволит даже дать почитать никому из уже умерших стран. У его произведений всегда один читатель. Иногда на Рейха что-то находит, и он пишет, не останавливаясь, несколько суток подряд. И в свои тетрадки, и Союзу в листы. Союз читает долго, вдумчиво. Потом говорит, что ему понравилось, а что — нет. Но чаще хвалит. Рейх сидит рядом, слушает и улыбается уголком губ. Однажды Рейх написал всего один лист. Но какой! Союз читал, затаив дыхание и сглатывая ком в горле. Рейх писал про яблоню. Про ее красивые ровные листья и мелкие сладкие яблочки. Про то, как солнце скользило по ее стволу. Как Рейх прятался под ней, когда был маленьким. Про то, что эта яблоня пережила их войну. Союз молчал долго. Не знал, что сказать, поэтому не говорил. Рейх не смотрел на него, Союз не знает, какой он ждал реакции. Боялся сделать лишнее движение, боялся даже дышать. А Рейх ушёл. Только тихо прикрыл за собой дверь кабинета. У Рейха на среднем пальце мозоль от ручки. Эта ручка будто прилипла к его ладони. И спит немец с ней, и ест. Может вскочить посреди ночи с их общей постели и начать лихорадочно что-то строчить. Ненормальный он, совсем чокнутый, думается Союзу. Но он всегда с удовольствием читал рейхову писанину. А тому только и надо, чтоб оценили, сразу глаза будто сиять начинают. Будто он такой смысл себе новый в жизни нашёл после войны. Возьмем для примера политику древней Спарты и рассуждения Н. Макиавелли на этот счёт. <…> — Иди поспи, — вздыхает Союз. Сейчас уже час ночи, а Рейх, не обращая на коммуниста никакого внимания, продолжает водить ручкой по бумаге. — Полуночник, блин. Рейх, не оборачиваясь, показывает в его сторону «фак». Союз сонно и укоризненно качает головой в чужую спину и идёт на кухню, налить Третьему тёплого молока. Рейх благодарно кивает, когда Союз ставит стакан ему на стол. И все пишет, пишет, пишет что-то. СССР неловко проводит рукой по его чёрной макушке и уходит спать. Чуть позже ему под бок подлезает кто-то тёплый, и Союз обнимает его, поглаживая тяжёлой рукой чужую тонкую худую талию. От Рейха пахнет молоком и чем-то неуловимо домашним, почти родным. Красные глаза, жуткие, нечеловеческие, так часто смотрят на него, что он совсем привык. Не заметил, как расслабился, смог доверять, и… Уснул. Чего раньше не позволял себе никогда. Союз спал, как убитый. Рейх вскакивал ещё четырежды за ночь. Он хотел бежать, бежать из этого чертового места, из этой тюрьмы. Но не смог. Потому что в рубашке Союза, во внутреннем кармане, ближе к сердцу, лежал лишь один сложенный в четверть листок. Там его порывистым дрожащим почерком было написано про яблоню.