Огонь

      Он виноват. Он так чертовски виноват, что ему следовало бы напороться на свой собственный меч. Серебряный, потому что то, что он сделал — чудовищно. А его прощают. Кажется, раз за разом, любя, прощают, проходя через круги Ада и возвращаясь назад, к этому свету, к этой земле, на которой он должен поклониться до самой земли, на которой он должен стоять на коленях перед одним единственным человеком, и замёршими губами шептать, как молитву раз за разом повторяя: "простименяпростименяпростипростипростипрости". И его простят. И положат маленькую, худую руку, всю в мозолях, на косматую голову, и он будет тереться о ноги этого человека, как старый, выживший из ума пёс. Он любим. Уже за одно это знание он должен был быть готов убить. А он отгонял это раз за разом, он поступал так, что сейчас он должен был стоять на плахе, под палящим чёрным солнцем ожидая справедливой казни, ожидая, когда дурная голова полетит с плеч. А сейчас он лишь стоит на коленях, пока человек, пред которым он их преклонил, пытается поднять его, говорит прекратить ему, но это выше его сил. Ведь даже грешник, замёрший под адским огнём, будет шептать слова любви свету, как паломник склоняя лоб. И он тоже притянет к себе свой свет своими руками, залитыми чужой кровью, и людской и чудовищ, и будет вдыхать раз за разом спасительный кислород и обжигать глаза светом и обжигаться раз за разом, хотя знает — недостоин. Света он просто не достоин. А его солнцу всё равно, его солнце проникает лучами в самые тёмные уголки сознания, из-за его солнце у него белеют глаза, а тьма, скалясь и шипя, отступает. И всё. Вокруг. Так. Светло. И с именем на кровавых устах он прижимается к нему, он прижимается к свету, и шепчет это имя, как будто бы умрёт без него, как будто оно — то единственное, что поддерживает в нём жизнь, и он цепляется за это одно всеми своими силами. Он шепчет: — Юлиан... И его свет улыбнётся ему, смотря своими голубыми глазами, что враз заменили и небо и землю, и солнце, и воздух, и всю чёртову жизнь.