Ты моё счастье

      Наверное, каждому известно, что если в новогоднюю ночь поймать на ладонь снежинку, произнести своё самое сокровенное желание, и, если уж вам повезёт и эта снежинка не растает, пока часы не пробьют двенадцать, то желание ваше точно воплотится в жизнь… Стоя на вымощенном плиткой тротуаре, я поднимала руки к небу, наблюдая за тем, как небольшие хлопья падают на мои пальцы, тут же превращаясь в крохотные капельки воды. Кажется, кому-то было явно не угодно, чтобы мои мечты сбывались — сколько бы я ни пыталась, ни одна из снежинок не доживала и до счёта «пять». Что уж там говорить о «двенадцати»! Ещё и холодный ветер трепал волосы так, что отдельные их пряди то и дело закрывали мне взор. И когда я, казалось бы, уже окончательно отчаялась, крохотная снежинка опустилась на тыльную сторону моей ладони. Ну, это уж точно в последний раз! Уже ни на что не надеясь, я стала считать: «Один… два… три…». И только когда счёт дошёл до десяти, а снежинка всё ещё красовалась на руке, сердце моё наполнил детский радостный трепет. По истечении одиннадцатой секунды в голове уже начала проявляться давным-давно заготовленная фраза: «Я хочу… Я хочу!»       — Хочешь заболеть?!       Мягкое шерстяное пальто опустилось на мою макушку, и кто-то бесцеремонно втащил меня в огромный, залитый жёлтым светом, вестибюль. От окутавшего тепла кончики пальцев чуть покалывало, и я покрепче сжала руки в кулаки, чтобы избавиться от этого противного чувства.       — Скажи, Агния, разве болеть в канун Нового Года весело?       Борясь с надоедливым пальто, я, наконец, смогла откинуть раздражающий меховой капюшон, тут же встречаясь взглядом с парой синих обеспокоенных глаз. Марк смотрел на меня как на преступника, совершившего тягчайшее преступление против себя самого. Это просто не могло не вызывать улыбку, и я действительно рассмеялась, сама чётко не понимая почему. Это и стало ответом на заданный им вопрос. Сам же знает, что холод мне нипочём, и что прошлой зимой мы так же встречали Новый Год на улице, когда я потащила его на крышу детского дома, оборудованную для игры в теннис. Причём замёрз и чуть не простудился тогда именно он. Он, а не я! Даже при том, что был укутан сразу в две куртки, ещё и с шарфом на шее! Это заставляло меня ещё больше заливаться смехом!       Марк лишь покачал головой и усадил меня в полосатое пошарпанное кресло, стоящее в одном из углов просторного зала.       — Расскажешь, что ты там делала? — спокойно спросил он, касаясь моих ледяных щёк тёплыми ладошками.       — Загадывала желание на снежинку, — совершенно не скрывая этой простой истины, ответила я.       — Так сейчас же только пять вечера…       — Это была репетиция.       Он лишь выдохнул и всё так же спокойно кивнул. Да, кажется, именно в этом и отражалась вся суть Марка, всё его до чудесности спокойное естество. Именно оно никогда не позволяло мне забывать, почему именно Марк мой лучший друг. Что бы я ни сделала, какая бы сумасбродная идея ни взбрела мне в голову, я знала, он никогда не отвернётся, к тому же ещё и с полной, присущей, казалось бы, только ему, серьёзностью поддержит весь этот бред. А ведь бред — не иначе! Я и сама понимала! Но для него это, казалось, действительно не имело значения…       — И что же ты загадала?       И всё же порой мне казалось, что мы с ним живём в совершенно разных мирах…       — Если скажу, не сбудется ведь.       Вздор! Оно и так не сбудется. Желание-то нужно загадывать в полночь. В полночь, а не в пять вечера, как уже верно подметил Марк. Тут дело было в другом. Совсем в другом. И я не понимала, как он сам не может понять, что же именно я загадала!       Чего может пожелать сирота?       Семью, конечно же, семью. Я отчаянно хотела, чтобы меня удочерили. Каждый год загадывала одно и то же и всё ждала… ждала, пока снова не наступал следующий год, и я снова не загадывала это терзающее душу заветное желание. А он не понимал! На самом деле не понимал, хоть и был одного со мной возраста, и его вовсе нельзя было назвать глупым. Не понимал, а ведь я тысячу раз говорила ему, чего желаю! Не понимал… Или, возможно, просто не хотел понимать?..       — Агния! Агния!       Я обернулась, встречая взглядом пятилетнего Филю, который бежал нам на встречу, размахивая пышной красной мишурой, обвитой вокруг его шеи, словно шарф. Весело улыбаясь, он схватил меня за руку и запрыгал на месте.       — Где ты была, Агния? Сейчас же будут раздавать конфеты!       Я уже чувствовала, как непроизвольно закатываются мои глаза. Действительно, сегодня же мы отмечаем Новый Год, а значит, каждый ребёнок из нашего детского дома должен получить персональный мешочек с конфетами. Но я-то не маленькая, чтобы радоваться сладостям! И вообще вся эта предновогодняя пышность и сладость до ужаса душат! Достаточно было поднять глаза чуть выше светлой макушки Фили, как можно было увидеть огромную ёлку. Такая же, как в прошлом году, и в позапрошлом тоже… И ужасная мишура на перилах лестниц точно такая же, как всегда! Скажите мне на милость, кто вообще додумался её туда повесить?! У меня всегда пальцы в ней путаются! А эти рождественские венки! Эти дурацкие рождественские венки и бантики, которые висят на каждом углу! Слишком много, слишком ярко, слишком… как всегда!       — Пойдёмте же скорее! — в нетерпении дёргал меня за руку Филя.       — Не пойду, не хочу, — отмахнулась я, тут же ощутив на спине руку Марка, которая подталкивала меня вперёд.       — Пойдём уже, — нараспев протянул он.       И они вдвоём потянули меня к ёлке, что огромным зелёным холмом возвышалась посреди вестибюля. У ёлки уже толпились другие дети. Они щебетали и бегали вокруг наряженного дерева, как маленькие воробьи, перешёптывались между собой и бросали любопытные взгляды под ёлку, где уже лежали заготовленные для всех нас новогодние подарки. По традиции их должны будут открыть на следующее утро, однако уже сейчас нашлись ловкачи сумевшие разглядеть на ярлычках своё имя и теперь рассуждавшие, у кого подарок больше. А на самом-то деле все коробки были практически одинаковыми… У ёлки в ослепительно белом платье стояла наша заведующая Анна Сергеевна — стройная, высокая женщина с красивыми вьющимися каштановыми волосами и ослепительной улыбкой. Вместе со своей помощницей она уже начинала раздавать блестящие пакеты с конфетами. Я и глазом моргнуть не успела, как Филька сбегал за своим подарком и довольный стоял теперь рядом со мной с перепачканными шоколадом щеками. Что можно было на это сказать?       — Пойди и ты сходи, — улыбнулся мне Марк. Да, пойду и сейчас схожу, чтобы эта давно приевшаяся, совершенно бесполезная церемония поскорее закончилась. Уж лучше бы я сейчас ловила снежинки на улице, и то проку бы было больше! Нет… Нет, не было бы. И от этой мысли меня пробило до мурашек. Ничего бы не изменилось, и ничего не изменится. И так будет всегда. Год за годом я непременно буду видеть одну и ту же картину, одни и те же лица, что каждый раз будет свидетельствовать об одном — моя мечта не сбылась. А зачем тогда мне теперь радоваться? Чему? Я совсем и не заметила, как оказалась у ёлки, чуть не врезавшись в Анну Сергеевну. И она повернулась ко мне со своей тёплой нежной улыбкой, в ответ на что моё сердце только сильнее сжалось.       — Агния! Поздравляю тебя с наступающим Новым Годом! Надеюсь, этот год прошёл для тебя счастливо, и за него ты получила много счастливых воспоминаний!       — Нет, — проговорила я, а видя, как округляются глаза женщины, ещё громче, ещё чётче произнесла: — Нет. Разве я могу быть счастлива, если я всё ещё здесь? Если я всё ещё не имею семьи? Если я всё ещё никому не нужна? Если я всё ещё одна? — я говорила это, говорила и сама понимала, что не должна была этого делать. Но отчего-то никак не могла замолчать. На душе было так горько от осознания этого бесконечного, ни к чему не приводящего, времени здесь, пока сотни… нет, тысячи детей празднуют этот Новый Год в своих уютных домах, со своими родителями. — Разве могу я быть счастлива?       Кажется, она сказала мне что-то в ответ. Что-то вроде: «Это вовсе не так, не переживай». Но я уже не слушала, лишь машинально кивала и, получив, наконец, свои конфеты, вернулась на своё место, не отрывая глаз от блестящего, намытого пола. А когда всё же осмелилась поднять взгляд, столкнулась с чем-то совершенно для себя неожиданным. Марк ещё никогда так на меня не смотрел. Его синие глаза горели, он нервно кусал губы, будто очень хотел что-то сказать, но не решался.       — Скажи, что ты солгала, — наконец выдавил из себя он. И тогда пришло время мне лишиться дара речи. Мне оставалось только гадать, как он умудрился услышать мои слова, однако и удовлетворить его просьбу я не могла. Я молчала, гордо смотря ему в глаза. А он ждал, но ждал, как мне показалось, слишком не долго. Шаг назад. Второй. Третий. И вот он уже бежит к лестнице, быстро поднимается по ступенькам и исчезает в длинном коридоре на втором этаже. А я всё так же молча смотрю ему вслед, совершенно не понимая, что, чёрт возьми, происходит.

***

      С того дня минула целая неделя. С того дня Марк стал меня избегать.       Он уходил с уроков раньше, чем я успевала подняться из-за стола, не здоровался и, что уж говорить, даже не смотрел мне в глаза! Более того, он не появлялся в своей комнате вплоть до глубокого вечера, и я совершенно не знала, где его искать. Все наши излюбленные места были осмотрены мною вдоль и поперёк, но ни одного следа, ни единого намёка на присутствие Марка там не было. А самое противное — это то, что я никак не понимала, почему он так себя ведёт. Чем я заслужила всё это? Почему мой добросердечный и всепрощающий друг неожиданно разозлился на меня? Боже! Мне даже думать об этом странно! Марк и разозлился! Но… ведь он, в самом деле, был зол. Ах, как горели в тот миг его синие, словно океан, глаза! Как побагровели и в тот же миг побледнели его щёки! Моё сердце щемило лишь от одной мысли, что до такого состояния его довела именно я…       Как бы то ни было, новогодняя суета уже значительно поугасла. Теперь она жила лишь в сердечках самых младших жильцов нашего детского дома и в ярких украшениях, которые провисят и простоят тут до самой середины февраля. Моя мечта снова не сбылась, что вновь подтверждало полнейшую бесполезность этого глупого детского праздника… Всё, что я получила — это вязаный шарф и мешочек конфет, который у меня тут же отобрали дети помладше.       Дни без Марка казались пустыми и нудными. Мне приходилось самой искать себе занятия, которые, впрочем, не особо-то радовали. За эту неделю я выяснила, что во мне умерли поэт, художник и пианист… Если они, конечно, рождались, в чём я была крайне не уверена, как и добрая половина обитателей детского дома (особенно они были не согласны с рождением в моей душе пианиста). В итоге последние два дня я бесцельно слонялась по всему зданию, словно забытый, покинутый всеми призрак (Я всё ещё рассчитывала на совесть Марка, но этот гадёныш так и не вздумал побеспокоиться о бедной, умирающей со скуки, мне.). Сегодня моё путешествие включало в себя поход на кухню для запаса провизии и маленький пикничок на крыше. Только вот, с пикником как-то не заладилось… Бредя по широкой деревянной лестнице на верхний этаж, я дожёвывала последний имбирный кекс. То ли мне не хотелось чтобы они остыли, то ли я не могла уже ждать, а может потому, что они были до ужаса вкусными, но до места назначения все кексы добрались уже будучи в моём желудке. Честно говоря, меня одолевало желание развернуться и уйти в свою комнату. Я уже сыта, да и погодка совсем не шепчет, но ноги сами тянули меня наверх, и сопротивляться этому, казалось, было бесполезно. Наверное, так чувствовал себя Марк, когда я тащила его сюда… Я хлопнула по щекам, прогоняя из своей головы эти мысли. Не думаю! Я уж точно о нём не думаю! И не переживаю! И не скучаю… Мне вообще всё равно на него! Видел Бог, я пыталась с ним поговорить! А он… Он! Вот в следующий раз, как увижу его, сама, первая не поздороваюсь! Пройду мимо с высоко поднятой головой! Чтобы он знал, каково мне было… Чтобы!.. Чтобы…       Отворив железную дверь, ведущую на крышу, я так и застыла в пороге. На теннисной площадке, повёрнутый спиной ко мне, стоял мальчишка в синей куртке. Его силуэт, окружённый пеленой белых снежинок, был смутно различим, но я бы и в полной темноте узнала эти тёмные, треплемые теперь ветром, волосы.       — Марк! — окликнула его я. Услышав мой голос, мальчишка резко обернулся, его синие глаза округлились, а из приоткрытого от удивления рта вырвалось облачко белого пара. В ту секунду мне казалось, будто время остановилось, и, кто знает, сколько бы я ещё простояла в дверях, если бы мой друг, отступив чуть назад, не бросился прочь. — Марк! А ну стой!       Я бежала вслед за ним, перескакивая старые, припудренные снегом коробки и деревянные ящики. Марк никогда не умел быстро бегать, поэтому уже через пару мгновений я смогла крепко ухватиться за рукав его куртки и повалить его на землю. Ох, как мне хотелось хорошенько его стукнуть! Так сильно, чтобы у него и мысли в будущем не появлялось о том, чтобы бросить меня подобным образом! В прятки он тут вздумал играть! Ну-ну! Да только, сколько бы я ни била моего друга в грудь, мои удары с трудом могли бы пересилить удары плюшевой игрушкой… Я просто не могла его ударить по-настоящему. Не могла причинить ему боль… А он мог. Он только тем и занимался, что делал мне больно снова и снова последнюю неделю, заставляя страдать и ломать себе голову от непонимания происходящего. Из моих плотно сжатых губ вырвался сдавленный крик, заглушивший собой подступивший к горлу комок. Нет. Я точно не заплачу. Поймав себя на этой мысли, я взвыла и начала колотить Марка ещё быстрее. Но быстрее совсем не значит сильнее или больнее… И от этого не становилось ни капельки легче…       — Агния! Подожди! Постой! — подал голос наконец очухавшийся Марк. — Агния… Что… Что ты делаешь?       — Я?! Что делаю я?! Нет! Это что делаешь ты?! — в порыве гнева, я обеими руками вцепилась в воротник его куртки, подтягивая Марка к себе так близко, чтобы между нашими лицами оставались считанные сантиметры. Так, чтобы у него и шанса не было ускользнуть от ответа!       — П-пожалуйста, перестань… — дрожащими губами произнёс он и отвёл глаза.       — И не подумаю! — мои пальцы крепче сжали ткань дутой синей куртки. — Не будь трусом! Посмотри мне в глаза и объяснись!       — Агния, хватит. — Его синие глаза впились в мои. Они смотрели словно в самую душу, принуждая подчиниться своей магической силе. Пусть я никогда не видела океана, но для себя уже давно решила, что он наверняка должен был быть таким же синим, как глаза Марка, иначе всё его величие и красота, о которых я так много читала и слышала, были бы всего лишь пустым звуком. Я отступила, и, отпустив Марка, слезла с него, садясь рядом. Мы оба тяжело дышали — я от злости, он от бега. И никто из нас не решался повернуться друг к другу.       — Долго будешь молчать? Отвечай на мой вопрос. — Наконец, спустя минуту молчания, выдала я.       Но Марк не спешил дать мне ответ, лишь шмыгнул покрасневшим от холода носом и ещё плотнее сжал губы. Как он мог выглядеть настолько спокойным, сидя здесь рядом со мной? В перекосившейся от моих трепаний куртке с окончательно спутавшимися от ветра чёрными волосами, но с таким спокойным, непоколебимым взглядом.       — А что ты хочешь от меня услышать? — вдруг сказал он.       — Сам прекрасно знаешь.       — Даже если я скажу, ты всё равно не поймёшь.       — Это ты меня только что дурой таким способом назвал?       — Да нет же… — Марк закатил глаза, и у меня в самом деле сложилось такое впечатление, что в его видении я — сущая идиотка. — То, что ты тогда сказала, это… это правда?       — Я сказала?       — Про то, что ты здесь совсем не счастлива.       — Ну, — в его трактовке это звучало как-то грубовато. Я призадумалась. — Не то чтобы совсем, конечно. Просто, я всегда мечтала попасть в семью и жить как все. Я каждый Новый Год только и желала, чтобы меня отсюда забрали. А чего я ещё могла желать? Да каждый здесь хоть раз просил об этом! Признайся, ты ведь тоже это делал?       — Не делал. Ни разу, — непоколебимо заявил он.       — И чего же ты тогда желал?       Мой вопрос утонул в свистящем порыве ветра, но, судя по тому, как мой друг поджал губы, он, вероятно, всё же его услышал. Только отвечать не спешил…       — Неважно, — наконец сказал Марк, выдыхая облачко белого пара. — Ты сказала, что никому здесь не нужна. С чего ты так решила?       — Но ведь я действительно никому не нужна. Все взрослые здесь недолюбливают меня. И друзей, кроме тебя, я не завела…       — Получается, я не считаюсь? — Хоть убейте, но звучало это совсем не как вопрос.       — Считаешься! — я возмущённо повернулась к нему. Похоже, Марк пересидел на крыше. Что это ещё за мысли? — Конечно же, считаешься, но…       — Но этого недостаточно? — перебил меня он.       — Да что с тобой! — вскипела я. В тот момент его слова меня действительно разозлили. Да как он может говорить про меня такое? За кого он меня принимает? Хотя, наверное, его вполне могло задеть то, что я сказала… Но определённо не до такой степени, чтобы прятаться целую неделю! — Я этого не говорила! Ты придираешься к словам!       — Это не просто слова…       — А что это?! Значит, ты поэтому бегал от меня? Потому что обиделся?!       Он ничего не сказал, только шумно выдохнул. За всё время нашей дружбы я выучила все его привычки, и эта была одной из самых ярких. Он всегда так делал, когда не хотел со мной спорить. А значит, я ошиблась и было что-то ещё. Да и не похоже это было бы на Марка, обидься он из-за такой ерунды. Если задуматься, порой я высказывала ему вещи и похлеще… И самое серьёзное, что он мог сделать в ответ на это — нахмурить брови, с чего я тут же начинала смеяться, забывая обо всём на свете. Он никогда на меня не злился, никогда не обижался. А теперь…       — Ты так сильно хочешь уйти отсюда?       — Хочу.       — А если бы… — он запнулся, словно засомневался в том, стоит ли говорить. Я наклонилась, заглядывая в его лицо, чтобы показать своё внимание, но он лишь отвернулся от меня, поджимая губы. — Если бы меня усыновили, ты бы тоже обрадовалась?       Я сразу всё поняла. Мне больше совершенно ничего не нужно было объяснять. Странно, но в тот миг я забыла всю свою обиду на Марка — она показалась мне такой глупой и неважной. На моих губах засияла улыбка, а из глаз бы точно посыпались искры, если бы я не выпустила на свободу восторженный визг.       — Марк! Марк, неужели тебя усыновляют! — я затеребила его ладони. — Как здорово! Как здорово, Марк!       — Здорово? — у Марка дрогнули брови, и тень легла на его лицо. — Ты считаешь, что это здорово?!       — Ну конечно! — воскликнула я. — У тебя будет настоящая семья: заботливая мама, которая будет кормить тебя кучей вкусностей и целовать ночью перед сном, папа, который научит тебя кататься на велосипеде, а потом водить машину, и, может быть, милая старенькая бабушка, вечно вяжущая что-то устроившись в уютном кресле в гостиной. О, и тётя! Марк, я слышала, что в каждой семье есть странноватая тётя, которая дарит на день рождения самые лучшие подарки и тратит на тебя кучу денег. Марк, у тебя просто обязана быть такая тётя! Ты будешь жить в большом доме, а может в маленьком… но это не важно! Потому что это будет очень уютный дом, где всегда будет мирно и тепло, и… Комната! У тебя будет своя комната! Только представь как здорово! Ты будешь ходить в настоящую школу с разными детьми, ходить гулять со своими друзьями, и…       — Да с чего ты это взяла? — Марк вырвал свои руки, отклоняясь назад. В его взгляде так и читалось негодование. — Откуда ты знаешь, что меня там ждёт? Всё может быть совсем не так! Далеко не все родители такие, как ты описываешь. Бабушка? Тётя?.. Какая тётя?! Откуда ты вообще это взяла?! Какое значение имеет то, будет у меня своя комната или общая? Какая разница, хожу я в обычную школу или в школу при интернате? И друзья… Чёрт побери, Агния, какие друзья?!       Господи, Марк выругался… Прости его, дурака. Если ты простишь, то и я прощу. Потому что если сейчас же не прощу, скину его с этой крыши прямиком в ближайший сугроб! И едва ли мне будет стыдно! Как вообще можно быть таким упёртым и пессимистичным нытиком?! Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула.       — Самые обыкновенные, — как можно спокойнее сказала я. — У всех есть друзья.       — Да зачем они мне нужны?! — Марк поднялся на ноги и глядел на меня теперь сверху вниз.       — Чтобы ты был счастлив, Марк! — Я тоже вскочила вслед за ним. — Ну как ты не поймёшь?       — Это ты не поймёшь, Агния! Мне даром не нужно всё это! Не важно, сколько друзей у меня будет, не важно, будут ли меня любить «родители», и уж точно не важно, будет ли у меня своя комната — я не буду счастлив!       — Да почему?!       — Да потому что там не будет тебя!       Слова Марка рассеялись в воздухе, эхом отражаясь в морозной тишине. Он смотрел на меня, прерывисто дыша. Его обветренные щёки пылали багрянцем, а вечно спокойные синие глаза были не на шутку встревожены.       — И… что?       — Господи, Агния! Да ты серьёзно? — взвыл он, закатывая глаза.       Я приподняла бровь. Тоже мне, причину нашёл. Никто не отменял мобильников и писем. Чего делать из этого такую трагедию?       — Для тебя это правда ничего не значит? Совсем? Я уеду, и мы не скоро увидимся. Может быть, даже никогда. Ты осознаёшь это?       — Да, но…       — Нет, Агния, ты не осознаёшь, — перебил меня он холодным тоном. — Ты никогда не осознавала этого. Ты всегда хотела уйти. Ты мечтала об этом. Ты и представить себе не можешь, как больно было всё это слушать и молча улыбаться. А ведь я всегда хотел только одного — просто быть рядом с тобой. Потому что ты — самое дорогое, что у меня есть. Я знаю тебя, кажется, с самого рождения, и мне никогда никто не нужен был кроме тебя. Счастливым без тебя я быть не могу. Потому что ты и есть моё счастье, Агния. Я не представляю, как жить без твоих сумасбродных затей, без твоего лучистого смеха… без тебя. — Немного помолчав, словно задумавшись, он продолжал. — Ты никогда не замечала этого, словно я был пустым местом. Каково, ты думаешь, было слышать о том, что здесь ты никому не нужна, когда ты была так нужна мне? Я места себе не находил, когда узнал, что меня заберут. Боялся сказать тебе. Глупо, но я думал, ты тоже расстроишься, как расстроился я. А тебе всё равно… Ты рада. — Тонкие нотки иронии прослеживались в его голосе. — Что ж, тогда ты должна обрадоваться вдвойне. Завтра меня уже здесь не будет.       Сказав это, Марк ушёл, и я осталась на крыше совсем одна. Слова, которые он только что сказал, беспорядочно повторялись у меня в голове, а сердце почему-то ныло…       — К-как это… завтра?

***

      Этой ночью я не могла заснуть. Всё время ворочалась, не могла найти себе места. Мне всё время что-то мешало: девочки, делившие со мной комнату, ужасно сопели, ветер тоскливо выл, а часы так громко тикали, что голова раскалывалась. Но едва ли всё это могло перекрыть мои мысли… Завтра, а если верить часам, то уже сегодня. Когда? Утром или вечером? Я успею… с ним попрощаться?       Я отвернулась к стене и принялась обводить пальцем узор на обоях. Почему Марк сказал об этом только сейчас? Почему я чувствую себя так паршиво? Это всё из-за его слов. Точно из-за этого. Глупый Марк. Он ещё не осознаёт своего счастья. Только и может, что занудствовать. Ничего такого не произойдёт. Главное, чтобы он был счастлив… Мы обязательно будем вести переписку и звонить друг другу. И он будет навещать меня. Часто. Очень-очень. Это ведь Марк, куда он без меня? Он же там от скуки помрёт, поэтому он просто обязан приезжать сюда раз… нет, три раза в неделю. А потом меня удочерят его соседи из дома напротив. И мы обязательно будем счастливы. Правда ведь?       «…ты и есть моё счастье, Агния…»       Сама не зная отчего, я накрыла лицо подушкой. Чтоб тебя!.. Глупый, глупый Марк!       Не знаю, сколько времени прошло, но на улице было ещё темно, когда из состояния полудрёмы меня вырвал тихий голос:       — Агния… Агния, проснись…       Я тут же подскочила, разлепляя глаза. Пришлось немного подождать, пока ко мне не вернулось зрение, перед тем как я увидела нарушителя своего недо-сна. Марк стоял, склонившись над моей кроватью. На нём было зимнее, «парадное», как его у нас называли, пальто, длинный шарф и причудливая старомодная кепка с козырьком, сейчас мало кто такие носит. В руках Марк держал маленький чемодан…       — Пойдём со мной.       Он взял меня за руку и потянул прочь из комнаты. Мы шли по коридору по направлению к лестнице. Весь приют ещё спал, за окном горели фонари и медленно падал снег… Казалось, мне всё это снится. Я бы очень хотела, чтобы мне всё это снилось. Не верится, мы вместе идём по этому коридору в последний раз… В последний раз я могла так держать его за руку… Неужели этого правда больше не будет? Я ведь только-только поговорила с ним спустя неделю разлуки, которую я еле как пережила, а теперь мне в лучшем случае придётся довольствоваться пятью минутами общения по стационарному телефону и редкими письмами… Разве это честно?       Марк оглянулся, слабо улыбнувшись. Именно так улыбаются провинившиеся дети… Я растянула на лице что-то отдалённо напоминающее улыбку. Конечно… О чём я только думаю? Он ведь ведёт меня с собой, потому что ему важно попрощаться. Я всё вспоминала его вчерашние слова, то с какой горестью он их произносил… Ему тяжело сейчас, да? Судя по тому, как крепко он сжимал мою ладонь, да… Поэтому, я должна была показать ему, что всё хорошо, чтобы лишний раз не бить по его чувствам.       И пусть я так подумала, когда мы подошли к лестнице, по моей щеке уже текла первая слезинка, а на втором лестничном пролёте я уже просто захлёбывалась своими слезами. Не хочу! Я не хочу, чтобы он уходил! Пожалуйста, не надо… И почему это так невыносимо больно?       Когда мы добрались до холла, Марк стянул дежурное пальто с вешалки и закутал меня в него. Оно оказалось великоватым, и я наверняка смотрелась в нём смешно, но мне не было до этого никакого дела — я продолжала плакать, утираясь мягкими рукавами. А Марку не нравился глубокий треугольный вырез пальто — предполагалось, что оно носится со свитером, а никак не с пижамой… «Ты так замёрзнешь» — сказал он. Не долго думая, Марк стянул с себя светлый шарф и обернул его вокруг моей шеи. Меня тут же окутало тепло и запах мандаринов… Я подняла на него красные глаза и от вида его кривоватой улыбки к горлу подступил комок.       — Марк, я такая дура…       — Ага, — кивнул он, поправляя шарф на мне. — Я знаю.       Он успокаивающе похлопал меня по плечам, хотя сам еле сдерживал слёзы. Мне так много хотелось ему сказать… Я хотела поблагодарить его за всё, пожелать удачи, попросить прощения, но я так и не сделала ничего из этого. Потому что, как только я открывала рот, Марк качал головой, прося ещё чуть-чуть постоять вот так в тишине. Кажется, он и сам знал обо всём, что я ему скажу. Он принимал это без каких-либо слов, как и всегда. Тогда я просто подошла и обняла его. Марк крепко обнял меня в ответ, опуская голову на моё плечо.       — Ты же не забудешь меня, правда? — спросила я шёпотом, сглатывая подступающие слёзы.       — Нет, конечно. Как тебя забудешь? — тихо отметил Марк, сделав неудачную попытку засмеяться. Судя по дрожи в его голосе и частому шмыганью, он, наконец, дал волю слезам.       — Ну и хорошо, потому что если забудешь, я тебя в жизни не прощу!       В ответ он лишь ещё сильнее прижал меня к себе.       Мы простояли так ещё с минуту… Невыносимо короткую минуту.       — Надо идти, — прошептал он, отстраняясь и протягивая мне ладонь, за которую я поспешила ухватиться.       Анна Сергеевна и родители Марка, уже были здесь. Они стояли у чёрной машины и мило болтали о чём-то, наверняка даже не представляя, каких усилий нам стоило сюда выйти. Хлопок двери привлёк их внимание, и теперь все три пары глаз смотрели на нас. Родители Марка в обычном моём состоянии определённо произвели бы на меня впечатление, но сейчас я могла испытывать к ним лишь неприязнь. Потому что они должны были забрать Марка. Моего Марка… Женщина была низенькой блондинкой, смотревшейся ещё миниатюрнее рядом со своим супругом, она всё время теребила манжеты своего пальто, очевидно нервничая. Её муж, кажется, тоже переживал — когда мы вышли, он тут же машинально подвыпрямился и как можно дружелюбнее улыбнулся. Похоже, они были хорошими людьми. Я подняла глаза, желая увидеть, как Марк смотрит на них. Но его лицо было непроницаемо… Наверное, он не знал, как должен реагировать. В уголках его глаз всё ещё блестели слёзы.       — Эй, — я слегка толкнула его локтем, ловя удивлённый взгляд. — Ты должен улыбаться сейчас. Ты знаешь?       Наверное, смешно было слышать это от меня, пару минут назад рыдающей от явного непринятия действительности, но Марк всё же последовал моему совету.       — Агния, ты тоже здесь, — обратилась ко мне наша заведующая, подходя ближе. — Пришла попрощаться?       Я кивнула, ощущая, как сжимается рука моего друга. Кажется, я поняла, о чём он подумал, а в следующую секунду Анна Сергеевна подтвердила мои догадки.       — Что ж, тогда, думаю, самое время, — она взглянула на супружескую пару, и они тоже подошли ближе. Женщина протянула вперёд трепещущую от волнения ладонь.       — Пойдём? — произнесла она, нежно улыбаясь.       Марк в последний раз посмотрел на меня. В его синих глазах отражались пляшущие в свете фонарей снежинки.       — Пока… — одними губами произнёс он.       Я сдавленно улыбнулась, нехотя выпуская его ладонь. Верно, мы не прощаемся, а лишь расстаёмся на какое-то время, чтобы встретиться вновь. Совсем скоро я снова буду смотреть в эти синие глаза, удивляясь их красоте… Совсем скоро…       Когда он уже садился в машину, я выкрикнула его имя:       — Марк! Ты тоже!       — Что? О чём ты? — он обернулся и вопросительно сдвинул брови.       — О том, что ты сказал тогда на крыше! Ты тоже! Понял?       Пожалуйста, не заставляй меня продолжать… Потому что не думаю, что смогу сказать это полностью. Но я хотела, чтобы он знал, ведь для меня он тоже…       — Кажется… понял… — спустя секунды раздумий сказал он, еле заметно улыбаясь.       Он тоже… моё счастье.       Чёрная машина уже давно скрылась из виду, а я всё продолжала смотреть на дорогу, зарываясь носом в оставленный мне Марком шарф. Этот год начался совсем не так, как я ожидала… С этого момента моя жизнь здесь уже никогда не будет прежней. Наверное, только сейчас я в полной мере осознала, что хотел сказать мне мой друг там на крыше… Раньше я ненавидела Новый год за его неизменное однообразие, а теперь бы отдала всё на свете, чтобы за мою очередную шалость нас с попавшим под раздачу Марком отправили наряжать вестибюль… как это происходило всегда, и как больше никогда не произойдёт… Оказывается, порой, тихая неизменность бывает такой желанной…       Снежинка опустилась на мою ладонь, и я в шутку принялась считать: «Один… Два… Три…». Счёт уже давно перевалил за двенадцать, а снежинка и не думала таять. Я засмеялась.       — Хэй, Марк, это ты подослал её мне, потому что знал, о чём я попрошу? Так не честно, знаешь ли, — к моим глазам вновь подступили слёзы, и я прошептала, склоняясь над резным кристалликом льда: — Я хочу поскорее встретить тебя вновь…