Сын Бездны

***

Соленый запах чей-то крови ужасно резал раздраженный нос. Монстров Бездны с каждой минутой становилось все больше и больше, поэтому шанса понять, чья именно противная уже почти чёрная жидкость облепила Тарталью с ног до головы, было невозможно. Разумеется Чайльду пачкаться различными жидкостями приходилось чуть ли не в каждой битве, но к такому количеству смердящих ароматов привыкнуть ему никогда не получалось. Какая-то тварь замахнулась чем-то на подобии дубины, одна только Селестия знает из чего, готовясь к атаке. Почуяв за собой монстра, парень быстро среагировал и отпрыгнул от того места, куда пришёлся оглушительный удар, который, казалось, сотряс тот небольшой клочок земли, на котором происходило само сражение. Это место Тарталье знакомо, даже слишком. Чертова дыра, искажённая до безобразия прекрасная реальность, та, где светит огромная Луна - Царица вечной ночи прямо как Дайнити Микоси в Энканомии. Но если великое сооружение, искусство архитектуры Бякуякоку было создано для того, чтобы спасти жителей подземной столицы, Луна же в Бездне была не спасительницей. Она была матерью, Царицей, Богом, настоящей, истинным воплощением этого самого далёкого уголка мира. Её свет обволакивал и забирался в сердце каждого своего чада ночи. И как бы Чайльд не хотел принимать это, но он же находил отклик и в его собственном сердце, некогда встретившимся лицом к лицу с тьмой и ужасами самой Бездны. Каждый раз, когда ему снился этот не совсем кошмар, где он резал безликих монстров часами, днями, а то и неделями, где-то в подкорке обезумевшего от адреналина мозга просыпалось по странному приятное чувство. Ему было так спокойно. Так спокойно, словно он каждый раз возвращался домой. Каждую ночь во всем этом круговороте бесконечных битв он чувствовал, что все это так правильно, бросал взгляды в такое ненормально родное небо и продолжал такую же ненормальную резню, слепо повинуясь какому-то ложному теплу и поощряющим красочным брызгам, что блестели при лунном свете. Его вело от одних и тех же расплывчатых массивных теней, что так и норовили убить в этом бешеном танце, та же парящая в тумане глинозёмная платформа с светящимися неизвестными парню цветами, та же Луна, дарящая свой нежный свет, точно мать свои нежные объятия. Здешняя «мать» словно целует, убаюкивает, шепчет на ушко разные секреты, лишь бы дитя знало, что она всегда его ждёт и любит. Ждёт здесь. И Тарталье так больно от этого тепла. Странно и неприятно. Но больше больно. Очень. Оглушительный треск сознания стремительной трещиной пробежался вдоль его больной головы, угрожая расколоть её и все тело пополам. Мертвая синева глаз открылась, кислород одним мощным ударом заполнил легкие, ноги четко ощутили твердую, немного влажную поверхность под сапогами. Тарталья нашел себя на том же самом месте, куда во сне его звала Бездна. Он очнулся, но проснулся ли? Черт. Такое вообще возможно? Всё та же платформа, те же лужи крови без тел, чертовы светящиеся цветы и чертова, будь она проклята, кромешная поющая тьма. Теперь он точно может считать себя сумасшедшим. О, Селестия, сжалься. – Вот дерьмо, – молодой фатуи закрыл лицо руками, надеясь, что, открыв его, он проснется в своём временном убежище на втором этаже Северного Банка. Точно! Он ведь снова уснул за рабочим местом, разбирая очередную кипу документов. А еще кажется опять ненароком предался воспоминаниям о детстве, что ему совсем не свойственно! Что-то он себя распустил в последнее время. Это ли причина его нахождения здесь? В любом случае нужно выбираться отсюда, где бы он не был. Но стоило Тарталье разомкнуть пальцы и поднять взгляд, дабы осмотреться, он услышал пение. То была колыбельная, которую он с любовью и благоговением вспоминал будучи еще малышом Аяксом. Мать пела её, когда северные бури были особо грозными, а вьюги затяжными, когда ветер бил в инеевые окна, а пальцы ног пробирало легкой морозной прохладой. Пела, пока её маленький Аякс кутался в связанный ею плед, пряча холодные ступни от кусающего холода, а рыжая макушка не устраивалась на её глубоко дышащей груди. И казалось, что костер в камине танцевал под мамин звонкий голос, отражаясь в лазурных глазах ребенка.

***

Перед глазами скромно улыбалась призрачная зрелая женщина, смотрящая куда-то вдаль такого же призрачного заснеженного окна. Её длинная аккуратно сплетённая коса спадала с ключицы на размеренно вздымающуюся материнскую грудь. Она была совсем рядом, сделаешь шаг и непременно коснешься. Точно материализовавших из воспоминаний юноши, женщина сидела у камина и пела ту самую колыбельную. Как какое-то наваждение она никуда не собиралась исчезать, не после того как Тарталья моргнул раз, не после того как моргнул два, а то и три. Он даже протер глаза, пачкая лицо несмывающейся кровью уже казалось несуществующей Бездны, но женщина все так же оставалась на своем месте. Парень неуверенно потянул безобразно окровавленную руку к такому светлому, хрупкому, сплетенному точно из паутины хлопковых нитей образу перед ним. Такая чистая. Святая. Чайльд дернулся, так и не коснувшись её. Жительница Снежной обернулась медленно, как-будто боялась спугнуть закаленного воина. Под нижним веком мелко проскочили морщинки, стоило ей только улыбнуться шире. В её хрустальных глазах таилась вся та нежность, забота и любовь, на которую только способно горячее материнское сердце. В глазах защемило, чувства смешались, забурлили, забились в клетке разума, они так хотели вырваться и смогли найти выход в блестящих дорожках на дергающихся щеках юноши. - М-мама... - непростительно предательски дрожащий голос не казался своим. Это не мог быть он. Ну правда же? Женщина лишь покачала головой, недовольная слезам своего чада. Она потянулась к чумазому лицу Аякса, смахивая всё безобразие, придерживая того за влажные, все ещё дёргающиеся щеки. – Я-я... Я ведь предаю тебя, да? Матушка? – юноша опустился на дрожащие колени, подставляясь под материнские ласки. Он очень осторожно перехватил её ладони в свои, легонько сжимая и вспоминая, как в детстве, точно как сейчас материнская его мальчишеская ладошка спокойно помещалась в маминых. Аякс наклонился, со всей нежностью целуя мозолистые руки женщины, притягивая их к своим обветренным губам. – Аякс, – сердце парня обжег неродной голос, макушку заботливо гладила чужая рука, перебирая рыжие сухие пряди. Он резко поднял голову, позади незнакомой женщины блестела величественная Луна. Её лелейный свет освещал всё вокруг, прогоняя туман и проклятую тьму. Этот же свет падал на безмолвные плечи самозванки, как-будто заставляя юношу понять, что все это подделка, игра больного разума. Нет, он уже давно её предал. И колыбельная была не её. Не её она пела... Ещё тогда, когда несмышлёным мальчишкой, боявшимся всего подряд, он свалился в глубокую трещину между корнями, удирая от погони, ещё тогда, когда познал тайны искажённого пространства, когда первый раз обнажил холодное оружие и предстал перед Скиркой достойным противником, ещё тогда он предал свою родную мать, семью, Родину, Царицу, отдав юное сердце прекрасно ужасному царству тьмы. Как только Аякс стал преданным воином её Величества Царицы, он был уверен в том, что эта страшная детская история с побегом в лес длинною в три месяца гордо уйдёт с ним в воинскую могилу, что это был первый и последний «визит» в Бездну. Что все забудется, испарится как обычно все плохое, стоит только солнцу взойти над Тейватом. О, Селестия, как же горько он ошибался. Аякс сидел посреди окровавленных светящихся цветов в пяточке лунного света, чувствуя фантомные прикосновения к своим щекам. Гидро глаз Бога засветился, посылая волны элементальной энергии хозяину. В полных отчаяния небесных глазах отразилось подозрительное сияние. Над вечно ночным небом взмыл в ошеломительном полёте звёздный кит. Волшебное создание призраком пронеслось через все темно-синее полотно над головой, разгоняя остатки тумана и последнего здравого смысла своим мощным хвостом. К сожалению до того как Аякс стал Чайльдом Тартальей, парень уже был слугой другой царицы. И мальчишеская душа никогда не забудет по чьему свету она всегда скучает, какое небо жаждет увидеть и чью колыбельную услышать. Коронованный созвездием, дитя Бездны бросился на колени, захлебываясь в агонии криков и слез, пока Лунная Царица напевала колыбельную своему долгожданному сыну.