мальчик-пиздец

the neighbourhood — a little death.

у вани страх комом к горлу подступает, руки мурашками покрываются, а дыхание прерывается — так, будто бы кросс пробежал, а не сидишь дома в окружении мягких подушек и тяжёлых одеял. ваня прикрывает тонкие веки, хмурится несильно (его научили в детстве дежурно улыбаться и быть счастливым) и думает усердно, решает. с одной стороны — хочется; хочется до дрожи, до глупого желания, до колючей неизбежности, сковывающей лозой тело. с другой стороны — это небезопасно, мы же в россии, тут палёная водка как способ расслабиться и занимаются селфхармом подростки, думая, что их никто не понимает. это страшно, это ново, а что скажут другие, это так красиво, боже, почему мы в россии. ваня свою страну любит: с её замёрзшими озёрами, холмами, морем и зимними вьюгами. ваня даже, возможно, любит себя, но уверенности в этом ни на грош. он просматривает ленту пинтереста, останавливаясь, подолгу разглядывая и думая: «а как бы на нём смотрелись какие-то дизайны». его ногти короткие, аккуратно подпиленные мастером, без покрытия, но с различными маслами. это полезно и круто — ваню радует ухоженность. но ему так хочется нанести цвета. кислотно-неоновые, которые сияли бы под ультрафиолетом; мягкие персиково-розовые, уютные, приятные; чёрные с каким-то дизайном, как у некоторых других парней; синие/красные/белые. вообще-то, не так уж и важно. — вань, не залипай так сильно, — коля мягким ураганом заваливается на кровать, обнимает со спины, руки прижимает к чужой талии. он тёплый и домашний, в растянутой серой футболке, что пахнет совсем немного стиральным порошком, в пижамных штанах с пингвинами и растрёпанными волосами. ваня опускается чуть ниже, ложится в его объятья и переплетает ноги (так идеально и комфортно, будто бы они созданы для того, чтобы лежать так. будто бы они созданы друг для друга). — всё нормально, — а голос хрипит самую малость и срывается на второй о. коля понимает — ни черта не нормально. он улыбается легко, протягивает руку и треплет ваню по волосам: — не ври. что случилось? — и перебирает мягкие пряди. у самого коли волосы сожжённые краской, путаются вечно, и немного сухие, но ваня их любит (и запах коли любит, и его огромные толстовки, и, возможно, самого колю). — я… — мысли путаются, сложно выхватить одну, а неуверенность по телу холодом растекается, кружит голову, — я хочу ногти накрасить. коля смотрит на него удивлённо, подбирает слова, спешно говорит: — и всё? — получает в ответ кивок. — тебе страшно? — ещё один кивок. — я накрашу их с тобой. и ваня удивляется: у него всё так просто и легко, он не боится осуждения и непонимания, не боится, что от него кто-то отвернётся. он стойкий и сильный, и он умеет принимать ответственность за свои действия и следовать желаниям. ваня так сильно им гордится. на секунду чернильная мысль пробегает в голове: «ты не достоин его», но коля накрывает его руку своей, подносит к лицу и — господи, он серьёзно? — целует каждый его палец. легко и еле заметно прикасается губами, и смотрит так уверенно, с вызовом, что ваня падает в пропасть с сокрушающей нежностью и заботой, проваливается в пустошь с бескрайней любовью и лаской. ваня жмурится до цветных кругов перед глазами, наощупь тыкается в чужое лицо, попадая в подбородок, но колю это, кажется, только веселит. он ласково трётся носом о чужую щёку и одними губами целует. через пару дней на его ногтях чёрный лак с серебристым дизайном и его рука так подходит руке коли. что, возможно, они и правда по-идиотски друг другу предначертаны были.