Под тонкими пальцами

***

      Оконное стекло, залитое снаружи крупными дождевыми каплями, потело от близости стакана горячего кофе. Офис отдела, ещё погруженный в утренний полумрак, казался на удивление спокойным местом, а тишина, словно отдавала лёгким звоном в ушах. Каких-то жалких пятнадцать минут и это место погрузится в рабочий хаос с шуршащей под пальцами бумагой, стуком клавиатуры и противного треска принтеров, но пока порывистый ветер впечатывает в холодную гладь оконной рамы сорванные и потемневшие листья, заставляя вздрагивать от внезапного стука. В помещении вспыхивает свет и коллеги начинают постепенно занимать свои рабочие места, гомон становится привычным и время начинает нещадно ускорять свой ход. К вечеру, когда основную массу работников уже накрывает усталость, а за окнами заметно темнеет, на стол Чонгука попадает грузная, потрепанная папка.

«Номер дела: 17714»

      Глаза молодого оперативника округляются в удивлении, а пальцы автоматически цепляют край потемневшего картона, раскрывая его. Первая страница, испачканная множеством судейских печатей, с потекшими от старости чернилами. Текст под ними практически не читаем, приходится напрячь зрение, чтобы разобрать набранный ещё на печатной машинке блеклый шрифт.

«Двое с особой жестокостью…»

«1997 год»

      Чонгук бросает взгляд на напарника, который словно уловив удивление, лишь пожимает в немом жесте плечами. Страницы начинают хрустеть под напором пальцев, создавая картинку из прочитанного текста. Семья в составе трёх человек. Двое взрослых и ребенок пяти лет. Мужчина — предприниматель. Женщина — преподаватель в университете. На новых страницах описание места, собранные улики, фотографии, а на лбу выступает внезапная испарина лишь от одного их вида, несмотря на приобретенное с профессией спокойное к подобному отношение. Осужденных нет, всех подозреваемых отпустили в связи с недостаточным количеством прямых улик. Несколько свидетелей, среди которых трое отказались от дачи показаний. На стол падает обширная тень и Чонгук поднимает глаза, сталкиваясь с тяжелым взглядом начальника отдела.       — Вовремя я подошел. — спокойно говорит уже пожилой мужчина, опуская на стол несколько новых фотографий с мест преступлений. На одной — ванная комната в довольно жутком ракурсе. Мужчина кладет её под одной из фамилий прямо перед рукой Чонгука. — Хан Сумин, сорок девять лет. — ещё одна фотография, ложится сверху под другую фамилию. На ней уже лесополоса и раскидистая сосна. Пейзаж можно было бы назвать красивым, если бы не одна исключающая деталь, болтающаяся на толстой ветви в нескольких метрах над землей. — Кон Тэян, пятьдесят два года. — последняя фотография тоже находит свою фамилию на странице, только в самом её начале. В этот раз на ней песчаный берег и опутанное рыболовецкой сетью «нечто». — Цзи Ельсан, уроженец китайской народной республики, самый молодой из перечисленных, сорок три года.       Чонгук внимательно разглядывает выложенные перед его лицом факты летальных исходов, после чего тяжело выдыхает и сложив ладони в замок поднимает взгляд на начальника. — Это дело закрыто по истечении срока давности, как я понял изначально, преступники не найдены, улик нет. Вы всерьёз думаете, что недавние происшествия как-то с ним связаны?       — Интервал происшествий кажется мне слишком подозрительным. Все из представленных фотографий имеют разницу в одну неделю. — Взгляд Чонгука становится удивлённым и более заинтересованным, а мужчина отходит к кулеру, набирая в стакан воду. — У семейной пары из дела был ребенок, он остался в живых. — начальник присаживается на свободный стул неподалёку.       — Вы думаете, что парень мог вырасти и начать мстить? — громкий выдох, нарушающий мгновенно образовавшуюся тишину.       — Насколько я помню, мальчишка был убит горем и подавлен настолько, что его пришлось отправить в медицинское учреждение. Также, для его безопасности, изменили фамилию и дату рождения. Я ставлю перед тобой задачу найти и проверить этого парня. Любые архивные данные тебе предоставят по моему приказу. — стул едва слышно скрипит, когда мужчина встаёт и удаляется за двери своего личного кабинета, оставляя сосредоточенного подчинённого над страницами, потертыми временем.

***

      Последующие несколько дней стали для молодого оперативника настоящей пыткой. Во многих реестрах оставалось старое имя того ребёнка, поэтому отследить его нынешнее местонахождение оказалось довольно тяжёлой задачей. Век цифровых технологий трещал по швам, рассыпаясь треснувшими ожиданиями, поэтому ещё сутки пришлось копаться в старых, покрытых слоем пыли бумагах. Когда глаза уже автоматически закрывались, а в носу свербело от несметного количества вдыхаемой пыли, в голову закралось мерзкое чувство, что человек мог давно покинуть этот мир, но ладонь наткнулась на папку в дальнем углу старого сейфа. Год на корешке соответствовал году прописанному на папке с делом. Чонгук решительно распахнул её, тут же громко чихая от взвившейся в воздух пыли. Глаза забегали по ровным столбцам, останавливаясь на каждом упоминании фамилии Пак, пока в воздухе словно не заискрило, пробивая затёкшие мышцы током. Нашёл.

Пак Сокджин, 28.07.1993 — Ким Сокджин, 04.12.1992

      И снова промозглое утро, с сильным проливным дождем, который порядком надоел большинству жителей мегаполиса. Дорога резко сворачивает на просёлочную местность, сменяя твёрдый асфальт на грязную жижу из воды и глины. Лужи глубокие, местами всплески долетают до лобового стекла, тут же размазываясь мутными кляксами. Лишь спустя полчаса пыток вдали показывается высокий железный забор, который, как и полагается подобным заведениям, для большего единения с природой, выкрашен в зелёный цвет. Из охраны — лишь добродушный старичок, который увидев удостоверение, пропустил сотрудника полиции за ворота. Небольшое двухэтажное здание из красного кирпича расположилось ровно в центре огороженной территории. Несмотря на всю внешнюю безобидность, по периметру и на фасаде Чонгук насчитал около девяти камер видеонаблюдения. В голове сразу начала выстраиваться картинка, что особо буйных в подобном месте не держат, но и проникнуть за пределы не замеченным — просто так не получится. Рука тянется к тяжелой железной ручке, открывая массивную деревянную дверь. Внутри светло, уютно, кроме белых халатов персонала, более ничего не выдаёт в этом месте больницу. Прямо над стойкой администрации висит несколько красочных картин, которые притягивают к себе взгляд и заставляют на мгновение повиснуть в прострации.       — Вам нравится? — внезапный голос выдёргивает из собственных мыслей и заставляет обернуться. По правое плечо от Чонгука стоит ухоженный и довольно молодой мужчина. Его белый халат расстегнут, рукава закатаны немного выше локтя. Бейджик на нагрудном кармане гласит, что перед Чоном старший ординатор Ким Намджун. — Это наш Сокджин-и рисовал. Талантливый парень. Вы звонили мне несколько часов назад, поэтому я готов провести вам краткий инструктаж и позволю увидеться с нашим пациентом. — Ким указывает рукой в сторону просторного коридора, призывая полицейского проследовать с ним. — Как я могу к вам обращаться?       — Чон Чонгук, особый отдел полиции Сеула. — Как на автомате проговаривает парень, попавший словно не в коридор, а в картинную галерею. Если не считать окон и занавесок, то всё остальное пространство стен пестрит сотнями ярких красок, привлекая к себе всё большее внимание.       — И так, господин Чон. — Голос ординатора вытягивает разум обратно на поверхность. — Полагаю, что историю Сокджина вы и сами знаете, а я поведаю о его состоянии на данный момент. Парень он молодой и не буйный, но отклонения всё же имеет. Проявляются они довольно редко, от разговоров с самим собой, до изменения в картинах. Когда Сокджин в порядке — его картины яркие и светлые, полные покоя, красок и умиротворения. Когда же ситуация меняется — холсты становятся темными и пугающими. Это чем-то похоже на погоду за нашими окнами. Солнце сменяется тучами с проливным дождем, но когда дождь заканчивается, на небе снова сияет яркое солнце. У Кима необычная форма шизофрении. Многие профессора побывали в этих стенах, чтобы понять её природу и попытаться помочь парню, считая, что такой талант просто не должен находиться здесь, но пока всё без толку. — коридор сменился закоулком, за которым последовал еще один коридор, в конце которого виднелась лестница. По правую сторону вдоль стены появились двери ведущие в палаты. Все они были светлого цвета, кроме одной. Дверь выкрашенная чёрной краской привлекала особое внимание. Ординатор остановился прямо напротив неё, прикладывая ключ-карту.       Внутри палаты, единственным светлым объектом на первый взгляд было окно, но только ступив за порог, среди чёрных стен, расписанных странными красными символами, в дальнем углу образовалась кровать с белыми простынями. Поверх кровати сидел невероятной красоты парень. Его хлопковая одежда была измазана в краске, а задумчивый взгляд устремился в окно. Каштановые волосы немного завивались, обрамляя светлую, словно фарфор кожу.       — Сейчас Сокджин в ремиссии. — снова, словно гром среди ясного неба раздался голос Намджуна. Это место внезапно стало казаться Чонгуку странным, хотя бы из-за его собственных ощущений. — Мы не перекрашиваем палату — это бесполезно. Каждый раз, когда у пациента приступ — он превращает её в чёрное нечто. Даже занавески на окна вешать перестали, здесь хватает тени от дерева растущего за окном. Сокджин-хён, — внезапно ординатор переключился на парня, который всё это время словно не видел вошедших и сидел в той же неподвижной позе. — Познакомься, это господин Чон. — Взгляд карих глаз мгновенно метнулся в сторону Чонгука, вызвав у того внезапный табун мурашек по спине. Но аккуратные, немного покусанные губы отмерли, являя миру скромную улыбку и небольшой кивок в знак уважительного приветствия. И снова в этот чёрный омут, да так, что руки немеют и ноги подкашиваются. В голове знак тревоги красным светом загорается, но разорвать зрительный контакт невозможно. В эту трясину, как в болото затягивает, лёгкие скручивает, не позволяет вдох сделать. — Красивый, как дьявол. — снова спасительный голос ординатора. Чонгук словно из-под толщи воды выныривает и вдох глубокий делает, а Сокджин обратно к окну отворачивается, позволяя надышаться внезапному гостю.       Звук щелчка засова и вновь светлый коридор. После запах кофе и уютная ординаторская. Сердце окончательно успокаивается, дыхание выравнивается, разговор не кажется уже таким натянутым и тяжелым. Намджун охотно отвечает на все вопросы, уверяя о полной безопасности нахождения в этих стенах Сокджина. Ничего сверхъестественного. Диагноз, как выяснилось, ещё в далёком детстве был поставлен отцом доктора Кима и фамилию Сокджину подарил именно профессор. Будучи ребёнком он столкнулся в таким ужасом, что детский мозг заблокировал основные воспоминания, оставив сильнейшую психологическую травму, но жизнь штука очень не справедливая и теперь, вместо того, чтобы блистать красотой и талантом среди остальных людей, парень вынужден проживать монотонную жизнь в четырёх стенах больничной палаты.

***

      Возвращение домой затянулось до полуночи. Чонгук слишком утомлён собственными мыслями, но в одном он уже точно был уверен — в череде несчастных случаев виноватым Ким Сокджин не был. И почему его имя так красиво оседает на языке привкусом сладкой ваты? Не взбодрил даже душ, поэтому полностью измотанный и разомлевший парень опускается на кровать, пропуская через себя снова и снова те странные ощущения от вида чёрных глаз. Что-то в них было, но рационального объяснения себе Чонгук дать не смог. Он провалился в мирный сон, в котором было много ярких красок в виде весенней зелени и ковра из жёлтых одуванчиков посреди небольшой, освещённой ярким солнцем поляны, а ровно по её центру, кружась на месте и подставляя свою бледную кожу ласковым лучам, стоял Сокджин. Его тонкие пальцы, словно ловили еле ощутимые порывы ветра, двигаясь то ли в такт незамысловатым звукам природы, то ли отчётливо слыша гулкое сердцебиение наблюдающего за ним со стороны Чонгука.       На другом конце Сеула, посреди чёрной комнаты у мольберта, переминаясь с ноги на ногу по холодному полу, стоит сам дьявол. Волосы вздыблены, на губах играет не прикрытый оскал, а в глазах сущий ад разверзся. Тонкие пальцы ведут кистью по холсту, вырисовывая очередную расправу. К утру эта картина будет полностью черной, словно её во льду самого Коцита топили под пристальным надзором Эфиальта и Антея. Только когда забрезжит на востоке рассвет, Сокджин мешком упадет на кровать, оглушая себя собственным криком. Настолько душераздирающим, словно из груди сердце на живую выкручивают, ломая ребра и кроша кости. Продолжаться это будет до новой капельницы и смирительной рубашки, пока грохотать внутри не перестанет, петардами боли взрываться в подсознании. Он давно уже не человек, но почти Бог. Как хрупкий цветок, слишком красивый, чтобы жить, слишком редкий, чтобы сгинуть позволили. И так год за годом, пока сам король Ада не откроет перед ним последние врата.