Спокойной ночи

В поместье де-Бона-Нёйт (которое хозяева называют исключительно асьендой «де-Буэнас-Ночес», переглядываясь между собой лукаво) всегда царит дух соперничества. Любой его постоялец сразу, только перейдя порог, это чувствует — энергия, искрящаяся, бодрящая и по-хорошему нервная, будто в преддверии праздника. И мрачные, почти готические стены, освещенные тусклыми газовыми лампами, уже кажутся уютными; тем более, слуги всегда улыбчивы и добродушны, а хозяева — благоволят и флиртуют. Эксцентричные мадам Эльвира и месье Фернандо — по хорошему-то сеньора и сеньор, конечно, но поместье-то теряется меж античных развалин и виноградников Прованса, а не Кастилии — с радостью окружат вас любыми удобствами. Лучшее вино, прекрасная библиотека, беседы по изящным темам — от Овидия до свежих Конан Дойлов, упражнений ума ради — и остроумие. Что может быть прекраснее? — В вашем доме и умереть — само наслаждение, — сказал как-то один престарелый шведский медик, с улыбкой потягивая сангрию из бокала. Хозяева рассмеялись и тепло прищурились на него. — Вы нам льстите, — пропела Эльвира, укладывая веер поперек бедра. Старая-добрая служанка Мари кивнула: значит, газ. — Не стоим мы таким слов, — мурлыкнул Фернандо, поправляя манжеты. Дворецкий Хосе Мигель молча унес пустые бокалы и пошел точить кинжалы. *** Фернандо потягивается в кресле и чувствует, как чужие мелкие ладони обвивают его шею. Легкие поцелуи в стриженный затылок — и он посмеивается, оборачивается, но до Эльвиры дотянуться не может — мешает резная спинка стула; преграда глупая и нелепая. Фернандо вздыхает. — Ненавижу эту мебель, — бормочет он. — И на два века устарела, и не дает по-человечески трогать мою жену. Последнее драматично выделяется голосом: слово — печать, слово — печать. Эльвира — в белых кружевах под самое горло — низко хихикает и легко, по-детски — шмыг к окну. Ночь и сумрак красят и платье, и кожу ее в синий. Фернандо эти смешки, накатывающие морской волной на берег, пробирают до костей. Даже спустя пять лет брака. Этот голос, деликатный и бесстыдный разом, будто бы ласково обводит каждый шейный позвонок, по спине спускается ниже, ниже; Фернандо почти что ненавидит то, как жена касается его, для рук оставаясь недосягаемой. Стул тяжко отодвигается, скрежет вздымает к потолку; Фернандо морщится, гундит под нос, как старик: — Еще и черта два с них встанешь. — Милый, на этих стульях сидел еще Людовик XIV. Они даже не ценны, а бесценны. Фернандо проходит мимо свечи — весь кабинет в закоптившихся подсвечниках и выплаканном воске — и дрогнувшее пламя разливается по фарфоровому лицу Эльвиры коньяком. Глаза ее — все та же глубокая чернильная пустота. Ладонь поднимается к чужому лицу уже сама собой. Эльвира тихо вздыхает и прикрывает глаза, когда мужевы пальцы скользят по ее щеке. — Чистый фарфор у тебя, а не кожа. — Во вторник был шелк. Ты бы уже определился. — Это ты уже определись, чем хороша, — он с тихим вздохом носом ныряет жене в грудь. Эльвира — по-мужски высокая и по-рубенсовски пышная, и оба этих качества Фернандо в щенячий восторг всегда приводили, приводят и будут приводить. — Как же я устал копаться во всех этих бумагах, если бы ты только знала! В его волосах с ранней проседью — кора осины с присыпкой снега — тут же теряются пальцы Эльвиры. — Ох, милый мой Фернандо… Ее милый Фернандо готов уже заурчать. Женщина со смешком касается пальцами его виска и слегка давит; Фернандо что-то ласковое и довольное бормочет, и от этого в груди теплеет, в ней распускаются лилии; с их лепестков слетают бабочки вниз, к животу. — Что там уже случилось? Почему-то Фернандо молчит. Она слегка беспокойно поджимает губы; он думает, как повысить ставки. — С последним гостем все вышло не так уж и гладко. Так сказать, о нас написали весьма нелестный отзыв. Даже не знаю, удастся ли старому другу нас выручить. Внутри потягивается, напрягает мышцы к прыжку нечто хищное, когда до уха доносится ускоренное сердцебиение Эльвиры. Тук-тук-тук. Она впивается ноготками в его кожу. Порыв ветра тушит последние огни в комнате. Вверх взмывают гардины. Капли жидкого воска падают на пол, натекая в лужицу у их ног. Кап-кап-кап. — Все почти как тогда, милый, — шепчет Эльвира с таким глубоким чувством, что Фернандо не мог не подхватить эту ее хворь. Этот азарт. — Будь он холоден, старый пес Борха. Его шею холодит лезвие ножа. Ее талию — корсетов Эльвира не любит носить по ночам — острие кинжала. Фернандо медленно выпрямляется. Разворачивает плечи — приятно широкие, приятно мускулистые и гибкие. Эльвира любит их царапать по ночам, и она восторженно прикусывает губу, когда он смотрит ей в лицо — ухмыляющийся, щурящий свои глаза, и в них то самое выражение, что делает ее колени ватными. — Спит ли гость? Дыхание Эльвиры — горячее, а глаза блестят, отражают молодой месяц в окне. — Слаще, чем он думает. Фернандо бы с радостью ее съел. Эльвира бы сама и не прочь разодрать его на куски. *** Они познакомились в будуаре кардинала Борджиа. Точнее, они-то оба знали, что он Борха, но все эти поганые грешные арагонцы в Италии раскрепощались и становились самыми настоящими Борджиа. Тогда Эльвира поняла две вещи: во-первых, надо было предусмотреть все варианты развития событий, даже настолько маловероятные; во-вторых, любовь к боли может и на руку иногда играть — когда лезвие, появившись из самой тьмы ночной, ударило ей в живот, она успела его остановить, зажав в ладони. Руку тут же обожгла боль, а кровь окропила рукав. — Если ты пришла по его душу, то он мой. Давно уже мой. Голос этого мужчины — кто бы он ни был — послал по ее спине тысячу мурашек. Какой приятный, бархатистый тембр; самый мед. Еще и акцент такой родной. — Ох, прошу прощения? Я не знала, что вы сам Дьявол во плоти, синьор. — Сеньор, думаю, нам обоим будет проще. Карлос Первый говорил о том, что на испанском он бы говорил с Богом. — С Дьяволом надо бы уже на латыни. — Чуть что, мы скажем, что немного запутались. Люцифер, в конце концов, лучшее творение Господа, и точно не прочь комплиментов. Она, почувствовав еще большее давление ножа, сама усилила свою хватку на нем. Кровь пропитала кружевной рукав насквозь и капала на пол — дорогой, мраморный, орнаментальный. Что же еще можно было ожидать от пса Борджиа. Кап-кап-кап. Здесь каждый шаг был бы слышен, если б не ковры. Если раньше Эльвира благодарила все сущее за их наличие, то сейчас ненавидела. Борджиа не слышал ее шаги, но и она чужие — тоже. Острие ножа уже вдавилось в ее живот; Эльвира, закусив губу и стараясь не выдать своего волнения, стала помогать себе и второй рукой. К черту — стоя вот так, прямо, как по струнке, она все равно до кортика в кармане платья не дотянется. Она успела оставить на чужом запястье несколько царапин, когда все закончилось. Закончилось шумное дыхание над ухом и ее собственное, тепло тела за спиной, и нож в ладони тоже исчез, оставив после себя лишь пульсирующую боль и глубокие раны. Шеки все еще горели. Сердце колотилось, как бешеное, и вовсе казалось, что дятел долбит грудину изнутри. Тук-тук-тук. Они дышали и стояли несколько мгновений. Эльвира все-таки рискнула обернуться. И облизала пересохшие губы. То, что она увидела, пришлось ей по душе. И со вкусом подобранный костюм, и заляпанная ее же кровью перчатка на одной из рук — на той, что сжимала нож — и сам нож ей понравился: изящная, с завитками рукоять, подсвеченная в луне по граням рисунка. И конечно же ей понравилась густая грива волос, в которую немедля хотелось зарыться пальцами, и тот хищный взгляд, от ошеломительной притягательности которого у нее выбило весь воздух из легких. Эльвира положила окровавленную ладонь на грудь и улыбнулась так игриво, как только могла. — Люцифер воистину прекрасен, насколько я могу судить. Незнакомец сначала замешкался, а потом низко и приятно рассмеялся. — Можно просто Фернандо. Фернандо Кортес-и-Аргота, герцог. — Эльвира. — Она помолчала, не то испуганная легким эхом, отскочившим от стен, не то взвешивая каждое слово. — Если честно, не очень представляю, какие титулы могу сейчас назвать, чтобы не солгать. Я сюда пришла вернуть девичью фамилию. Этот сукин сын не дает мне уже много лет развестись с моим мужем. — А кто ваш муж? — Его племянник. Они посмотрели друг на друга и криво усмехнулись. Оба знали, что всегда имеется в виду под «племянником». — Почему же вам тогда не убить мужа? — поинтересовался Фернандо. Эльвира устало склонила голову на плечо. — Наследство… Я потом объясню. А пока мы, видимо, должны решить, кто его убьет. И с этим она выкинула вперед кинжал. Тот наткнулся на нож; звон металла завибрировал в самых ушах, где слился в низкую песню с голосом, который и вправду мог бы принадлежать самому прекрасному творению Господа: — С чего бы нам это решать? … На следующем рассвете тело честного синьора неаполитанского кардинала Алессандро, в миру Хуана Хосе Борха, было испещрено колотыми ранами и пропитано ядом с ног до головы. А двое — прекрасная высокая дева и уже слегка седой человек — сидели на веранде с видом на Верону и ели чудесный завтрак из свежей выпечки и фруктов. Это была вилла мужа (уже бывшего) Эльвиры — она с нежностью гладила бумагу с печатью, датированную задним числом. — Если бы я убила мужа, то наследство получил бы его брат — самый молодой кардинал Рима, тоже племянник. Борджиа очень этого хотел. — Но ведь у вас были дети. — По документам он хотел их признать не своими. Как минимум, нашего сына. У него были основания, — игриво улыбнулась Эльвира. Вот же шельма… — Мой первый муж весьма несчастно отравился миндальными эклерами. Это было всего-то за месяц до моей второй свадьбы. — Я из ваших рук тоже принял бы любой яд. Женщина прикрыла веки и бросила из-под ресниц невиннейший из взглядов. — Ох, а я бы с радостью подставила шею вашему ножу. Между ними — сквозь стол, его фрукты и благоухающую выпечку — проткнулась легкая, неуловимая паутинка понимания: они оба лгут. Они бы выгрызли жизни себе через чужую глотку; зато умереть от рук друг друга хотя бы не постыдились. — Ну а вы? — спросила Эльвира. — Чем вам не угодил старик Борджиа? — Небольшая личная неприязнь и просьба одного моего друга. — И это все? — удивилась Эльвира. — А что, нужно что-то большее? Эльвира сперва потеряла дар речи. — Я… это… Вы чудовище! — воскликнула она. И добавила все тем же серьезным, обвиняющим тоном: — Женитесь на мне. Фернандо рассмеялся. — Сколько у вас там детей? Двое? У меня тоже… Давно дело было. Двое чудесных юношей. — Он взял забинтованную ладонь Эльвиры и поцеловал ее. — Надеюсь наши дети поладят. Женщина вспыхнула, и в глазах ее ясно отразился рассвет. От бледно-голубого — без единого пятна крови — платья она казалась совсем юной, несмотря на великолепную фигуру, которая будто бы должна была делать ее более зрелой. И не скажешь, что уже пошел третий брак. Начался, взяв за точку отсчета золотое солнце, которое наконец-то исторг из себя город, и колокольный звон утренней службы, и их долгий, почти наивно обожаемый взгляд. — Эльвира, мои небеса. — Фернандо, мой Люцифер. *** В такие ночи Эльвира всегда в белом. Фернандо — в черном и в серебре. Она любит ярко выделяться на фоне ночи, заметная еще издалека, но все такая же неотвратимая. А Фернандо един с тенью. Но у них обоих всегда множество идей. И непреодолимое желание убить друг друга. Иногда они сначала боролись друг с другом, а потом вместе радостно шли расправляться с одним из дорогих гостей. Но сегодня они решили устроить «охоту за мышью». — Двое котов будут и бороться друг другом, и сотрудничать, чтобы поймать мышь, — рассказал как-то Фернандо, когда они лежали в обнимку на софе в оранжерее. — Ох, как же это на нас похоже, Эльвира! — Да, милый, мы и вправду влюбленные коты, — мурлыкнула ему в грудь Эльвира. Фернандо тогда отсмеялся и нежно ее расцеловал, но с тех пор они так это и называли между собой. Милый месье Анри Дюпен был весьма приятным молодым человеком — с порослью усиков на верхней губе, да и для буржуа одевался весьма неплохо. Хотя бы без излишеств. Приехал он со своим наставником и покровителем — дядюшкой, который был чуть победнее, зато вхож в аристократические круги Испании, Италии и Франции… Где изо всех сил старался распространять баскское превосходство. Представлялся не отцовской фамилией — де Ривьера — а материнской, как сеньор Уррибалареа; еще он настойчиво просил его называть Иньяки вместо Игнасио, заметно багровел от обращения «сеньор», и почти что каждый разговор сводил к своему национализму. Бедный малыш Анри, как его ласково начала называть Эльвира, за дядюшку и краснел, и извинялся; к концу недели им это все так надоело, что момент веселья был делом неотложным. Анри, мучимый бессонницей, выпил их чудесных лекарств и заснул беспробудно третью ночь подряд. *** Приставив к друг другу ножи, они вышли на охоту. Друг на друга. — На счет три? — шепчет Эльвира. Фернандо кивает. Они медленно убирают лезвия друг от друга и поворачиваются друг ко другу спиной. Эльвира уже не в первый раз радуется новым модам — тем, которые убрали каркасы из-под юбок, так что рельефные лопатки мужа она смогла прочувствовать сполна, прежде чем он начал обратный отсчет. — Один. — Два. — Три. Скрипит скрытая дверь в книжном шкафу — это позволила себя поглотить Эльвира. Захлопнулась старая резная — из нее вылетел Фернандо. Охота начинается. … В поместье два хода к гостевым комнатам: явный и скрытый. Явный идет по коридорам: там приметная Эльвира в белом вызвала бы слишком много подозрений. В тайных коридорах же она становится Белой Дамой — беспокойным видением прошлого, что тихо и незаметно утаскивает грешников в пекло. По крайней мере, тайком ухмыляющиеся слуги разносили слухи об этом по всему югу Франции, чтобы об одного названия поместья у всех пробегала дрожь. И загорались глаза. Ох уж эти любители спиритизма. Сейчас, когда из репродукции Венеры Милосской в него вылетели дротики, разрезав воздух едва ли не в дюйме от его груди, Фернандо с мрачным удовольствием думает: как же искусна его жена в намерении его убить, ох… Не то чтобы он сам был промах. Тем более, что это поместье принадлежит его фамилии и строился каждый угол здесь с его одобрения. Выскабливать глаза архитектору было довольно забавно, кстати. В общем-то, Фернандо, стремительно обогнув все «неверные» плиты на полу и пригнувшись возле нужных статуй, знал, что произойдет, когда со всей силы впечатал старым светильником по зеркалу. И низко гоготнул, когда послышался знакомый вскрик. — Берегись стекла, моя Эльвира. Подсвечник осыпает оставшиеся осколки на пол, и Эльвира, закрывшаяся рукавом, стремительно приставляет руку с ножом ровно к его груди; Фернандо с готовностью выкручивает ей руку, чтобы она уже оказалась в щекотливом положении — лезвие у собственной шеи. — Как-то ты не в форме, дорогая, — говорит он, не без восторга отрезая серебряную пуговицу ее воротника. — Ох, эта кожа… Кровь на ней — что вино. Сплошное удовольствие смотреть. Лезвие самую малосьь царапает ее шею — быстро дышащая, боязливая Эльвира едва ли пискнула, застигнутая врасплох. Поначалу след от ножа совсем немного заставляет кожу набухнуть; появляется белая полоса, с порозовевшей кожей так контрастирующая. Так часто происходит, например, от острых коготков кота, если разыграется или если его разъярить. Ох, Фернандо мог бы подойти в оба случая. И по-кошачьи самодовольно наблюдал, как эта рана начинает мироточить на святейшем благочестивом лике своей жены. И продолжил бы, если бы стена не начала двигаться. — Не в форме здесь только ты, Фернандо, — ласково бросает Эльвира и, хихикая, на прощание проводит по его ладони осколком зеркала. Он слышит ее смех между стенами и, словно обезумивший зверь, несется сквозь ее ловушки — их ловушки — сам почти что бесшумный, легкий, предусмотрительный хищник. Который знает все норы и готов играть вне правил. Их жертва все также мирно спит, не подозревая, что сейчас за стеной они дерутся за ее жизнь. … Фернандо прижал ее к стене внезапно. И так же внезапно получил по челюсти локтем. — Эльвира, — шипит он, и у нее, запыхавшейся, адреналиновой, бегут мурашки. Этот голос — голос совсем другого Фернандо. Не ласково-мурчащего, а трескучего, затаившегося и холодно-злого. — Из кота в змеи? — спрашивает Эльвира и облизывает губы. В воздух взметаются единомоментно их кинжалы — парные. Эльвира пытается ударить его в плечо — узкий проход между стен не оставляет много места для маневров — и Фернандо дергается, предвидя движение, даже самое намерение по бешеному блеску в ее глазах, хотя там и темно. Нож задевает одежду и рвет; кожу все-таки обжигает боль, и Фернандо кулаком бьет ее в бок. Несильно, но достаточно, чтобы выбить дух. Эльвира, тем более, и сама хитра: точно поджала мышцы живота, ибо, издав тихий звук, все еще находит силы, чтобы потянуться к рычагу. — Только посмей, — шипит Фернандо и прижимает ее к стене уже заломив жене руки; там брыкается и чертыхается. И вырывается все-таки — они уже дерутся по-настоящему. Они — яростно-опасное столкновение колен, кулаков и локтей с ребрами, пахом и шеей. Но в итоге сверху оказывается все-таки Эльвира — прижимает всем своим весом к полу, платье с бельем порвано, обнажает бедро. И от этой силы — давлеющей, силы, не дающей толком оказать сопротивление, Фернандо и злится немеряно, и чувствует восторг, ослепляющий и искрящий. Его жена — высокая, мускулистая и отнюдь не тощая; это пробуждает в нем самые разные желания. Особенно, когда она вот так над ним нависает, как суккубиха во снах душащая. — Ну что, Фернандо, — дышит она жарко, быстро, сбиваясь. — Я посмею? Он смыкает пальцы вокруг выпавшей в драке рукояти кинжала и отвечает слишком весело: — Мы оба посмеем. Его запястье умудряется приподняться от пола буквально на мгновение — но и этого хватает; Эльвира вздрагивает всем телом от ощущения холодного метала, проходящегося по ее шее, и стонет. Этот стон почти эротичен; Фернандо чувствует, что его кожа пылает, и знает, что их пару обручили и на небесах, и в аду. Он сталкивает жену с себя и буквально ползком выскальзывает в покои Иньяки. И горло старика протыкает лезвие буквально за мгновение до того, как кровать разъезжается и повергает тело вниз — туда, где уже давно клубятся сернистые пары. — Я тебя ненавижу, — бормочет Эльвира, подойдя со спины, и утыкается в его здоровое плечо, сгорбившись. Фернандо думает: «Я тебя тоже», — очень громко, и уверен, что жена услышала. Услышала сквозь шелест листвы, услышала сквозь их дыхание и общий шум. Они переводят дух, прислушиваясь к работающему механизму — кровать встает на свое место, и только пятна крови являются свидетельством того, что где-то внизу сейчас исходит последний стон из груди старика Иньяки. А потом падают на пол и марают друг друга в крови. … После таких кроваво-страстных сцен, они всегда принимали ванны. Иногда даже вместе, и тогда Эльвира мылила его тело, прижавшись со спины. Но тогда нужно было бы идти в прохладные бассейны с чешуей цветных бликов от витражей возле оранжереи — там были этакие фонтаны, которые струями обтекали тело — но сейчас они оба соглашаются, что слишком устали и им бы простой горячей ванны. В одиночестве. От Эльвиры пахнет розовым маслом, от Фернандо — кедровым. — Я так люблю этот твой пеньюар, — говорит Фернандо. От лежит на спине, и из-под бархатного балдахина от видит прекрасную фигуру своей жены просто великолепно; ей же виден, скорее всего, только кончик его носа. — В нем ты будто роза в центре Эдема. Эльвира лишь закатывает глаза: — Все не терпится твоему змею проникнуть в райские сады. Длинный розовый шлейф стелется за ней по полу, распадается на лепестки и крылья бабочек, когда она подходит к постели и нависает смольными волосами, легчайшей тканью, тенью от Вавилонской башни. По спальне, плывущей в вязком свете газовых ламп, проносится его низкий, нахальный и довольный смешок. — Вот же чертовка. Ты сегодня у меня? Эльвира выпрямляется — и будто бы не хотела сесть ему на грудь и душить — и, сцепив руки сзади, сладостно потягивается. — Да, милый. Мы с тобой сегодня славно потрудились. Она — юрк под одеяло и чихает; Фернандо улыбается — низкоголосая жена чихала тихо, как котеночек. — Что за холод у тебя в этих простынях, о Боже. — Можно просто Фернандо, — шепчет он, раскрывая объятия закатывающей глаза жене. — Давай ко мне, я согрею. И она как всегда, как бы неохотно и радостно разом, льнет к его груди. *** Старая служанка Мари застирывает кровавые простыни. Грязная вода выливается из таза на пол. Кап-кап-кап. Дворецкий Хосе Мигель, спустясь в подвал, мирно сидит в своей каморке. У него там есть свой обжитый столик, за которым он часто читает газету, пока не прекратятся звуки за дверью. Тук-тук-тук.