Звуки разбитых зеркал

Звуки битого стекла заставили невольно сжать голову руками, закрывая уши. Стёкла трескались, раскалывались и ударялись об пол, создавая невыносимую для столь чувствительных ушей какафонию. Слух Долорес был способен уловить даже моргание или биение сердца человека по другую сторону дома. Сейчас же она вслушивалась в один определённый пульс, взбесившийся, словно из-за лихорадки. И во что-то ещё; в другой звук, перекрывающий стук сердца. Казалось, кто-то оставил включённым кран, и вода продолжала капать, отбивая ритм, подобно метроному. Долорес уже знала, что это. Она знала, что бьющееся стекло – это зеркала, что участившийся пульс принадлежал её брату и что на пол капала кровь. Знала... потому злое бессилие сковывало, а страх не позволял подняться и броситься к нему. Да и что она сделает, если придёт? Обнимет? Скажет стандартное: "Не волнуйся, всё хорошо, я с тобой"? Запихнёт печенье тёти, чтобы раны затянулись? Да поможет ли это вообще?! Может, это наоборот всё усугубит! Почём ей знать? Что вообще можно сказать в такой ситуации? Долорес, изо всех сил сжав юбку, опустилась на пол. Часть её хотела, наплевав на всё, распахнуть дверь, сжать брата в объятиях и не отпускать, пока ему не станет хоть чуть-чуть лучше. Но другая, более благоразумная – или же просто более трусливая — не позволяла осуществить задуманное. Она сомневалась; в голове вертелись многочисленные вопросы: "Что, если...?". Что, если всё совсем плохо? Что, если его состояние стало ещё хуже, чем раньше? Что, если он случайно порежется слишком сильно? Что если... если это вдруг будет не случайно?... От последней мысли сердце пропустило удар. Нет, постойте! Что, если она просто накрутила себе? Что, если это лишь звучит так плохо, а на самом деле Камило просто выпускает пар таким образом? Что, если, узнав, что его кто-то слышал, он лишит себя и этого? Что, если этим он только навредит себе? Да, это вполне может быть просто плохой день. Он скоро закончит. Закончит, прошмыгнёт тихонько на кухню, стащит пару чудодейственных печений и уляжется спать. Он всегда так делал. И происходило это обычно сразу после того, как Долорес, наконец, решалась что-то сделать, из-за чего в итоге она с каждым разом всё дольше сомневалась: "А стоит ли?.." "Если так подумать, те звуки из его комнаты она слышала всего пару-тройку раз за много месяцев"; "Разве он не рассказал бы ей, маме, Мирабель – кому угодно из близких, если бы проблема была действительно серьёзная?"; "Если он не хочет, чтобы об этом знали – значит, нужно быть тише воды, ниже травы" – все эти скудные доводы не успокаивали Долорес ни на грамм. Всё-таки кто бы что ни говорил про всегда беспокоящихся матерей, сёстры им порой ничем не уступают. И они тоже чувствуют, что с их младшими что-то неладно. И она чувствовала. Казалось, она слышала даже вопросы, звучащие в ударах кулаками по стеклу. Слышала и ответы – посмеивающиеся своим стуком об пол осколки. И слышала стекающее на пол вслед за ними злое, немое бессилие. Глаза обожгли слёзы. Долорес сжалась, словно изо всех сил пытаясь спрятаться в стене.

Её брат, её дорогой непослушный младший братец страдает! — кричало что-то внутри неё — И она даже не может с уверенностью сказать, из-за чего и насколько сильно!

Боги, это невыносимо! Руки потянулись к ушам, но, тотчас отдёрнув их, она что есть мочи сжала ими подол платья. Пусть ей страшно, пусть больно, пусть её сердце разрывается, а уши болят – она всё стерпит. Стерпит, но не оставит родного человека. Она останется здесь до тех пор, пока не додумается, что можно сделать. Так, во всяком случае, она сможет услышать и предотвратить нечто совсем плохое...

"Боже, помоги мне!"

Долорес в немом отчаянии взглянула на ночное небо, вид на которое ей открывался здесь, возле двери Камило. Такое большое, грозное, но спокойное, будто спящее море... до чего неподходящий для ситуации вид! Но, быть может, оттуда придёт какая-то помощь? Может, девушка поймёт, что ей делать? Может, Камило узнает ответ на свои вопросы? Может... может, он просто перестанет?... Опять звон. Боги, сколько это уже длится?!

"Боже, прошу, пусть ему станет лучше!"

***

Долорес не знала, сколько она вот так просидела, взывая к Небу; не знала, в какой момент в её сердце созрело решение; не знала, сколько простояла уже около двери Камило; но, наконец, она постучала. — Камило?.. Все звуки резко стихли. Его сердцебиение, на мгновение затихнув, возобновилось, ускорившись ещё в два раза, когда парень услышал знакомый голос и привычное тонкое "Хм!". — Ты спишь? — неуверенно спросила Долорес и тут же мысленно ударила себя по лицу. Потрясающий вопрос, однако! Ничуть не противоречащий её способностям и, конечно же, не дающий Камило понять, в чём дело! Разумеется, ответа на него не последовало. — Я принесла печенье... хочешь? Снова молчание. Парень, казалось, раздумывал: отшутиться ли ему или понадеяться на то, что Долорес просто уйдёт? Нет, второй вариант можно сразу отбросить: она ни за что не поверит, что он уснул. Долгая пауза вынудила девушку снова заговорить. — Камило, — Долорес глубоко и тихо вздохнула. На минуту замолчала, собираясь с мыслями, но так и не придумала ничего лучше, чем это:

— Я беспокоюсь. Пожалуйста, ответь мне.

Она не смогла больше ждать. Не смогла больше беспомощно слушать терзания брата. Не смогла, поэтому и поднялась, наконец, с пола, спустилась на кухню и принесла тётиной стряпни. И сейчас она тоже не сможет отступить, смириться, уйти. Пусть даже это мелочь, но они должны поговорить. Долорес знала: ему это нужно. Ей это нужно. Просто чтобы хоть что-то понять. Долорес снова хмыкнула по привычке. С замиранием сердца стала ждать исхода. Она не знала, сколько времени прошло перед тем, как по направлению к двери послышались шаги. Затем повернулась ручка, и вот, взору девушки, наконец, предстал Камило собственной персоной. Предстал и вопросительно посмотрел на сестру. Взгляд последней лихорадочно заметался по родному лицу, словно выискивая на нём признаки худшего, пока душа болезненно ныла. Долорес, отчего-то неловко улыбнувшись, протянула печенье. Парень какое-то время стоял, уставившись на него, пока его взгляд будто вопрошал: "С чего это вдруг?". Он что же, решил сделать вид, что ничего не понял?... — Мне не спалось, решила перекусить, — решила подыграть Долорес. На какое-то время снова стало тихо. Молчание смущало ещё больше, чем сама сложившаяся ситуация, и девушка отвела взгляд. Она старалась не думать слишком много о том, насколько правильно сейчас поступает, и, тем более, не смотреть на израненные руки Камило. В противном случае она попрощалась бы со своей нервной системой. Наконец, послышался родной голос с привычными шутливыми нотками. — ...Если бы я умел прикидываться так же хорошо, как ты, на меня не повёлся бы даже слепой. Девушка тихо засмеялась, но смех казался вымученным. Камило тем временем уже уничтожал угощение. Оно было немного заветрившимся, так что на моментальное исцеление расчитывать не приходилось, но, по крайней мере, руки больше не кровоточили. — Чего не спишь? — своим обыденным тоном спросил парень. Долорес снова хмыкнула. — Не знаю, — она пожала плечами. Камило оглядел сестру и ненадолго становился на лице, избегая глаз. Он уже несколько раз замечал Долорес невыспавшейся. И, по "необъяснимому" совпадению, их бессонницы мало того, что совпадали по датам, так ещё и начались примерно в одно и то же время. — Действительно, с чего бы? — саркатически пробормотал парень, обращаясь скорее к себе, чем к Долорес. — "Сестринское сердце чует на расстоянии", хах? В голосе зазвенела, подобно тем осколкам, досада. Никто не должен был застать его... таким. Хотелось спросить, как долго она была рядом, но возможный ответ до невозможного страшил. — Камило... — Боги, Долорес, ты невыносима, — он как-то надрывно засмеялся. — Камило. — Всё-то у тебя ухо востро! — Камило! — Как там в той книге было?... "Ястребиное Ухо?... нет, постой, там было: "Ястребиный Глаз" – это скорее про Мирабель! А ты... Девушке пришлось заговорить громче. — Камило! Парень осёкся. Голос сестры печально, чуть укоризненно, но в то же время по-тёплому увещевал. Долорес провела рукой по щеке Камило и приподняла его лицо вверх, вынудив посмотреть ей в глаза. — Брат, пожалуйста... — попросила она, сама не зная, о чём: остановить ли свои остроты, рассказать ли ей о своих тревогах или просто показать, наконец, своё лицо. На некоторое время всё замолчало. Долорес видела, как в глазах брата отражались все его сомнения и вопросы, подобные которым не так давно мучили её.

"А что, если...?" "А стоит ли...?"

Молчание тянулось невыносимо медленно; не ясно было даже, минуты прошли или часы, когда Камило, наконец, тяжело вздохнул. Вздохнул, и вместе с воздухом стряхнул с себя напускную беспечность. На лице появилось уставшее, даже немного апатичное выражение – такое, какое обычно появляется после резкого всплеска эмоций. — ...я забыл, как я выгляжу. Долорес почувствовала, как её сердце сжалось ещё сильнее. Как она и думала, причина крылась в даре. Боги, в этой семье есть хоть кто-то, кого это волшебство не искалечило? И всё же... в кои-то веки перед ней стоял Камило. Да, Камило. Обыкновенный Камило, который острит ежесекундно, чьё лице светится постоянно, словно ещё одно солнце, но который в этот конкретный момент готов свалиться прямо здесь от усталости и внезапно нахлынувшей сонливости. И от этого, как ни парадоксально, Долорес ощутила облегчение. Скорее инстинктивно, чем с каким-либо умыслом, парень опёрся о сестру. — Третий раз так уже, — пробормотал он, уткнувшись в её плечо. — Достало. Долорес, чьи глаза снова что-то обожгло, обняла его – осторожно, словно держа в руках драгоценность, но крепко, словно пытаясь спрятать от чего-то. — Я знаю. Хм!