the night peter parker died

Перед глазами мириадами замаячили огни — то там, то здесь; яркие, разноцветные, разной степени глубины и яркости, они были разбросаны среди благородной тьмы, как драгоценные камни в прозрачном ларце. Зрение захватывает другую картину: галантный и статный молодой человек в деловом костюме из какого-то блестящего материала ступает по лестнице в сопровождении роскошно разодетой женщины с длинными волосами цвета чистой меди. Вокруг обстановка столь величественная, что сердце сжимается от зависти. И эти глаза, которые отчаянно борются с накатившей усталостью и подступающим сном, прежде помнили ее совсем другой: задорной, с выразительным румянцем на светлой коже, улыбкой, какую не припишешь ни одной женщине. Сейчас эти глаза, не терпящие и не привыкшие к ярким световым вспышкам, видят ее другой: губы ее сжаты, и хотя она пытается удерживать на своем лице улыбку, кажется, что она изо всех сил сдерживает слезы. Паркер воскресает лишь в момент, когда кто-то пьяный и наглый врезается в него, но, как он сам выражается своим прокуренным басом, «моей вины нет; разве я виноват в том, что на пути встречаются всякие уроды вроде тебя?». Паркер уже хочет — уже даже рукой тянется, какое же знакомое движение! — поправить очки и, нацепив неловкую улыбку в спасительном жесте, произнести робкое «простите». Только вот на нем не было очков, и улыбаться он уже не может, да и извиняться даже не станет. Всему свойственно претерпевать изменения — и ему тоже. В ноздри ударяет резкий запах вина. За его спиной уже материализовалась кокетливая девушка с подносом. Одними губами, малиновыми и блестящими, она спрашивает: «Не изволите?», а Паркер вновь подавляет рвущуюся улыбку — а ведь хочется, это же этикет! — и осторожно берет бокал с белым вином, вздрагивая от опьяняющего аромата, и ждет, когда девушка кивнет и уйдет. Он не успевает прочувствовать тонкость, терпкость, изящность и неповторимость содержимого в хрустале — он слишком быстро осушает его, так, как будто бы не помнил ощущения от первой пробной капли в жизни. Он просто знал одно: ему очень хочется пить. Ему все еще кажется, что он в огне. — Тебя здесь быть не должно, — Паркер, чуть покачиваясь, оборачивается и видит перед собой, боже правый, а ведь прошло всего лишь ничтожное мгновение... От той Мэри Джейн Уотсон, какой он ее помнил с четвертого класса и до самого последнего момента, когда его затянуло в другую вселенную, ничего не осталось; будто бы с ее лица навсегда стерли все краски, и осталась одна сухая чернота. «Боже мой» — думает Паркер, подавляя минутное оцепенение, и, согласно канонам своей не слишком праздной жизни, изображает на лице несколько нетвердую улыбку. — Ты прекрасна, — говорит, хотя ему и сложно произносить эти слова, словно бы контроль над собственной речью остался где-то позади, — как всегда великолепна, ЭмДжей. — И я счастлива, — она кивает и, открыв было рот, чтобы произнести что-то еще, застывает на месте; ей абсолютно нечего сказать, им обоим абсолютно не о чем говорить, и выглядит она так, словно увидела перед собой труп — веки распахнуты, зрачки расширены, а она, будто бы играя, продолжает держать лицо, будто бы она сейчас на сцене, а на нее устремлена тысяча пар глаз, замеревшая в ожидании грандиозной кульминации или долгой театральной паузы, чтобы перевести дыхание и, как будто бы никогда не существовало возникшей меж ними пропасти, услышать: — Я счастлива, и это даже несмотря на то, что мне было больно. Это как... это необъяснимо. Уму непостижимо — спустя столько лет видеть человека, в котором ты нуждался как во втором кислороде. Паркер напрягается всем телом, пытается дышать осторожно и тихо, а когда пытается что-то сказать, Мэри Джейн этого ему не позволяет, говорит: — Нет, нет... Ты молчи, ты меня послушай. Мне есть что сказать, хотя, честно, мне очень тяжело даются слова, — облизывает губы; и она дрожит, это видно, она дрожит! — я ждала тебя так долго. Я думала, что смогу стать твоим спасением, а ты — моим. Но так уж вышло, что судьба распорядилась иначе. Когда ты ушел из моей жизни, мне пришлось вспомнить, как на самом деле мало я знала о тебе. — Я никогда не... — Нет, молчи, прошу, я так привыкла к тому, что с твоей стороны доносится лишь тишина. Это так необычно — стоять здесь и слышать, а все равно не верить. Ты бы поверил? И я — не могу. Это слишком. Тебя здесь быть не должно. Питеру даже не хочется останавливать ее, когда она резко поддается назад и уходит, но он все равно догоняет ее, минуя толпу из светских снобов и еще абы кого, хватает за руку и шепчет, и этот шепот, это легкое движение губ может различить только Мэри Джейн: — Сколько времени... прошло? И она, сверкнув голубыми глазами — только бы не плакала, — уверенно и с достоинством роняет в ответ: — Пять лет, Питер, — и вырывается из хватки, ни разу на него не посмотрев. А Паркер потом едва вспоминает, как вновь оказывается у этого, такого знакомого и даже родного темного переулка и прижимается спиной к холодному камню, едва только умудряясь удержать весь свой вес на ватных ногах. Стоять тут ровно тоже невозможно — под подошвой грязь и лужи, мокрая грязь и грязные лужи, и если сейчас ладонь, впившаяся в камень до проступивших вен и частого дыхания, соскользнет — и он упадет в эту грязь. А потом очень долго будет прокручивать в голове этот момент. А потом засмеется. А потом, может, заплачет. То, что в чужом мире исчислялось несколькими часами, в реальности — в своей, не в другой — оказалось пятью годами. Человек-Паук здесь давно мертв, а вместе с ним — и сам Питер Паркер. А сам Питер Паркер, с полетом каждой секунды неумолимо и неизбежно касающегося всем обмякающим телом влажной земли, лишь только думает: а где сейчас его могила? Может, рядом с той, где был дядя Бэн? Или совсем недалеко от Хэрри? Или, может, его вовсе не удостоили своей ямы, своего надгробного камня со своими ициниалами? Да что там, у него вряд ли есть даже приблизительная дата смерти. Но смерть Питера Паркера произошла отнюдь не здесь, в этом шумном и беспокойном городе. Не там, в роскошной зале среди толпы незнакомых разукрашенных лиц. Он умер, когда, пройдя сквозь эту магическую материю, встретился взглядом с... боже. — Твою мать, — выдыхает он и прячет лицо в ладонях. Плакать ему, конечно, не хочется, да и влага в глазах как будто бы вся иссохла — просто эта усталость, которую, как оказалось, он несет на своих плечах вот уже пятый год, резко обрушивается на него, ломает ту непроходимую стену — последний оплот, за который он еще мог хвататься своими остатками трезвого рассудка. — У тебя есть девушка? — Нет, — карие глаза поблескивают, а Паркер, стиснув веки, только и того для себя желает — воспроизвести в памяти очертания лица этого человека, — меня не хватает даже на то, чтобы на долю секунды побыть просто Питером Паркером. Об отношениях и речи быть не может. — Ясно. — А сам как? — Все... — Паркер даже губы облизывает, едва ли осознанно, пока память его продолжает тешить сознание обрывками воспоминаний, —...очень сложно. — И я не могу быть уверен в том, что сейчас все стало куда проще, — это говорит он уже самому себе, едва шевеля губами, чувствуя, как его накрывает дремота — только вот он ей противится, не сдается в ее плен. Паркер расслабленно откидывается на стоящий возле него мусорный бак, железо холодит кожу, а промокшие пряди липнут ко лбу — он больше не может сосредоточиться ни на чем другом. И когда веки тяжелеют, он чувствует себя живым.

***

Перед глазами снова встает свет, снова мельтешат огни, снова слепят, но успокаивают: Паркер долго жмурится, прежде чем с еще большим усилием раскрыть веки — и следом краем уха уловить чью-то речь, пару голосов разной тональности — здесь он точно не один. — Он проснулся? — это был мужчина. — Он выглядел потерянным и уставшим, словно из него всю жизнь выкачали, — а этот голос уже принадлежал женщине. Чертовски знакомый, кто бы мог подумать. — Питер? Ты проснулся? — а вот лица обеспокоенной Мэри Джейн, без макияжа и отсутствия всякого здорового сна на нем, Паркер ожидал узреть лишь в последнюю очередь. — ЭмДжей? А я... а где... — глаза Питера мечутся то туда, то сюда; в частности, конечно, на Джона — все-таки вышла за него замуж, не стерпела долгих ожиданий и глубоких разочарований, — который сложил руки на груди. — Вам есть о чем поговорить. А у меня есть дела, — говорит Джеймесон и легонько целует девушку в лоб, исчезая в двери через пару мгновений. — Люблю тебя, — бросает она уже чуть позже, а в ответ получает: «и я тебя» и при этом выглядит такой потерянной и несчастной, что Паркер и слов в себе не находит. Но они молчат потом долго: она то смотрит на него, то ее взгляд устремлен куда-то в пустоту. Потом она нервно смеется. Еще через несколько минут Паркер шепчет что-то вроде: — Ты устала. Мэри Джейн отрицательно мотает головой. Чуть шипит, касается своего живота — тот заметно округлился, и это не может пройти мимо глаз Паркера. — Ты вредишь ему. Ты не должна была искать меня. Девушка чуть улыбается: — Хоть бы поздравил, ханжа. Паркер садится на кровати и тоже едва смеется — но то было искренне. Такой же нелепый, как всегда. — Поздравляю, — и он не врет. — Это такое счастье. — Да, Пит, я счастлива, — она нежно улыбается. — А вот ты — нет, — и улыбка сразу сходит на нет. Не может быть. Она до сих пор... — Я по-прежнему пустое место, — говорит он, не смотря ей в глаза. — И я больше не принадлежу этому миру. Я больше не смогу быть счастлив. Я... — Скажи мне только одну вещь: почему ты ушел? — и эта мольба в ее глазах заставляет его посмотреть ей в лицо. — Эта разлука свела меня с ума. Я потеряла двух дорогих людей. Я думала, что ты умер. А потом появился Джон, и он был рядом со мной все это время, хотя это именно я когда-то сорвала нашу свадьбу, чтобы быть с тобой. А теперь я счастлива и ношу его ребенка, но я все еще хочу понять причины, по которой ты... Боже, ненавижу это слово, ты не заслуживаешь быть названным этим словом, — и прячет лицо в ладонях, смаргивая слезы. — А где тетя Мэй? — наконец спрашивает он. — А она... счастлива? — А она мертва, Пит. Ей было очень тяжело переживать твою внезапную пропажу. Сначала читала в газетах про то, что герой в маске пропал без вести, а потом цепь наконец замкнулась, — Мэри Джейн прилагает все усилия, чтобы не заплакать здесь и сейчас, ей очень больно и физически тяжело произносить все эти слова, — ведь ее племянника рядом не оказалось. Она держалась очень долго, это было просто поразительно для ее возраста. Она умерла во сне. Ее душа не ощущала спокойствия годами. Паркер больше не спрашивает ни о чем. Молча только глядит в окно на бесконечный город с этой непомерной высоты — и думает, что он здесь лишний. Он кивает в пустоту и вздыхает, кладя ладонь на вспотевший лоб и слушая неподдельное негодование девушки: — Так и будешь молчать? — Уже придумала имя ребенку? — спрашивает Паркер, подбирая слова. — Тобиас, — отвечает Мэри Джейн. — У нас будет мальчик. Тобиас. — Вот оно как... — произносит Паркер. — У него точно будут твои глаза, ЭмДжей. Это будет преступлением, если твой сын не унаследует твоих глаз. — Это будет настоящим кощунством, если он родится не рыжим, — отвечает она с нескрываемой гордостью в голосе. — Но вот что, Пит, что ты будешь делать дальше? — Есть одно незавершенное дело. Третий Паркер — вот она, миссия, не доведена до конца. Они должны встретиться. — Боже, только не произноси этих слов, — произносит она трагическим шепотом. — Ты же не хочешь сказать, что ты... — Я вынужден уйти вновь. Паркер вытаскивает из кармана цветную фотографию из уже прошлой жизни. — Это же... — Последний снимок Человека-Паука. — Ты не вернешься, да? — произносит она с надеждой в голосе. — Так надо, ЭмДжей. Я нужен совсем другому человеку, — говорит Паркер, — а я нуждаюсь в нем. Поэтому будь умницей и береги Тобиаса. — Я как-то смогу с тобой связаться? — спрашивает ЭмДжей. — Джон правда не будет против, если ты заглянешь к нам как-нибудь, и маленький Тобиас наверняка был бы рад увидеть человека, спасшего миллионы. — Мне жаль, — отвечает он, и чувствуется, что та пустота, которую он так тщательно скрывал, прорвалась наконец наружу. — Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Но я должен идти по другому пути. — Господи, да, я знаю, — отвечает она, — и я на самом деле понимаю. Просто... мне было поистине отрадно увидеть тебя, хотя я все еще немного злюсь. Но я верю, что ты поступаешь правильно. Паркер улыбается и, взглянув в окно и наконец встав в кровати, всем своим телом пытаясь привести в движение каждую пробуждающуюся мышцу, говорит: — А можно, ну, сама знаешь... — А, да, — смеется девушка, распахнув окно — не доводилось ей еще наблюдать картины, в которой Паркер вылезает из окна ее комнаты, а не наоборот. — Прощай, мой герой. Как только Паркер выстреливает паутиной в первую показавшуюся напротив него вышку, он в последний раз смотрит девушке в глаза — и в тех собираются слезы. Но есть дела, которые требуют завершения. Впервые он покидает дом с ощущением, что он в нем лишний. — Тобиас, значит?

***

Ровно пять лет прошло с тех пор, как он похоронил Гвен. За несколько часов до похорон он прошел несколько стадий настоящего психологического ада: он плакал и не мог остановиться, потерял целый день и только к ночи выбрался из своего подземелья и впервые почувствовал, как он одинок. Питер слонялся по пустой квартире, сплошь увязшей в пыли и паутине даже не своего производства, питался одной быстрорастворимой лапшой, а если очень везло, находил в себе силы даже заказать пиццу на несчастные гроши, причем последние. Было даже время, когда он лежал у телевизора, закутавшись в плед и поедая мороженое, а чувствуя при этом себя женщиной за сорок, потерпевшей сразу несколько разводов. Ему не хватало миниатюрной собачки, носовых платочков и тонкой сигаретки в руках — и тогда бы образ был бы цельным. Сейчас, когда он вернулся в свою пустую квартиру спустя два часа — а, нет, боже, пять лет же прошло, если брать в расчет ход времени его вселенной, — он чувствует себя и живым, и пустым одновременно. В мозгу всплывает диалог со вторым Питером, и его разум не может найти утешения. — Я неудачник в сравнении с вами, — и говорит он это так просто, как будто бы смирился — и он действительно давно привык к этой, как оказалось, самой очевидной правде, какую только могла бы предоставить вселенная. — Я не смог даже... в общем, я не смог удержать дорогого человека рядом с собой. — Это не обезличивает тебя, — мягко ответил второй Паркер, и, боже, разве можно было не влюбиться в него? — Не сомневайся. Ты просто учишься жить по-настоящему. Одиночество открывает глаза на жизнь и помогает делать успехи. Просто раскрой их — и начни наконец жить по-новому. — Я не уверен, что у меня получится, — вздохнул Питер. — Иногда я думаю, что это наказание. — Ты просто человек, Энди, — Питер не вспомнит последнего раза, когда его называли его вторым именем. — Иногда у нас случаются ошибки. Мы видим их как бы сквозь туман. Но ошибки не делают нас меньшими людьми. Мы становимся сильнее и мудрее с каждым разом, согласен, Пит? Ты великолепен. Питер моргнул — из-за накативших чувств, не иначе. — Нет, нет... — Повтори это. — Прекрати. Я вовсе не... — Просто скажи: «я великолепен». — Но это не так. — Скажи. — Пит. — Скажи это. — Хорошо, — выдохнул. — Я великолепен, — едва слышно. — Еще раз. — Я великолепен, — уже громче. — И еще раз. — Я великолепен. — Не сдерживай себя. — Я великолепен! Паркер улыбается, и Питер понимает — он в этом увяз. Он увяз в этом человеке. Вновь отдал себя без остатка — и вновь почувствовал этот укол в сердце. Опять упустил. Каков же идиот. Раздавшийся звонок в дверь не дает уйти в свои мысли окончательно. В голове возникает разве что только очевидный вопрос: «кого сюда принесло?». Смотрит в глазок — не разглядишь лица, козырек кепки закрывает обзор. Когда открывает дверь, Питер уже готовит огромную речь о том, что сейчас два часа ночи, и, кто бы там ни был, он физически не настроен на предмет помощи с перевозкой вещей или еще чего-то там — люди ведь заселяются, и так далее. — Пиццу заказывали? Доставщик пиццы? Серьезно? Нет, стоп. Что-то здесь не так. — Питер? Паркер раскрывает коробочку с пиццей и достает оттуда кусочек, откусывая. Пока пережевывает, кивает и улыбается. Питер смеется, облокотившись на входную дверь. — Я, похоже, совсем с ума сошел. Тебя... — Меня тут быть не должно, знаю, — перебил Паркер вполне членораздельно даже с набитым ртом, — но я здесь, и я бы хотел, чтобы меня впустили. — Ой, черт, прости, — Питер аккуратно забирает пиццу с чужих рук, краснея, когда невзначай касается руки Паркера своей и замечая, как тот облизывает губы. — Проходи, чувствуй себя, кхм, как дома, если так можно выразиться. — Ты когда в последний раз убирался, напомни? — Паркер проводит пальцем по поверхности стола. — Какой солидный слой пыли. — Ты сейчас как моя тетушка, — смеется Питер. — Но тебе ли не знать. — Слушай, иди сюда, — Паркер садится на диван и похлопывает на место рядом с собой. — Нам предстоит долгий разговор, но прежде я хочу, чтобы ты просто был здесь. Хочу проверить, что это не фальшь и что я действительно здесь. Питер подчиняется. Чуть боязливо, с непонятно откуда взявшимся страхом, будто идя на операционный стол, садится на диван рядом с Паркером. Паркер тут же хватает его ладонь в свою и поглаживает, а после прижимает к груди, к сердцу: — Ты слышишь это? — Ты и вправду здесь. — Я настоящий. — Да... И как только Питер собрался было отдернуть руку, ладонь Паркера касается его щеки, а лицо его все ближе к его собственному. Паркер шепчет: — Боишься? — Это, ну, странно... по большей мере. — Так и думал. И накрывает его губы своими. Сминает их осторожно, словно боясь причинить боль, но Питер никак не может ответить на его поцелуй. В его голове — жуткая мешанина. Будто бы это безумное оцепенение охватывает все его тело — и только сердце колотится на удивление размеренно и ровно. Захватывающее и завораживающее чувство, невероятное — но не пугающее. — Это ненадолго, — шепчет Паркер, словно читая его мысли. — Оно оставит тебя. Время лечит несмотря ни на что. Питер слов не находит, только кивает, а потом Паркер снова впивается в его губы, и недавнее оцепенение отступает. Он смеется. На душе стало легко и спокойно. — Что такое? — Ты на вкус как пицца. — Верно, — смеется Паркер. — А ты на вкус как подгоревший картофель. — Черт, — он же недавно ужинал картошкой, за которой даже не уследил. — Теперь ты понимаешь, какой я... — Великолепный, — отвечает Паркер и еще раз целует его в губы. — Я всегда это знал. — А ты упрямый, — Питер охотно отвечает на поцелуи, на один за другим, отвечает так, будто бы от этого вся его жизнь зависит. — А как ты... Паркер мотает головой, а после тянет Питера за руку, и тот оказывается лежащим на его груди. Тот чувствует пятерню в своих волосах — и улыбается. — Не хочешь, значит, говорить, да? Паркер зарывается носом в его волосы. — Единственное, что я хочу сказать — это то, что я тогда не успел, но должен был. Питер не дышит. — Я люблю тебя. Чувство непомерного счастья разрывает его на части. Если бы Питер смог высказать его, он сказал бы, что счастлив так, как не бывает счастлив мертвец после того, как оказывается глубоко под землей и обретает заслуженный свой покой. И сейчас, наверное, стоило бы умереть, а уж после — возродиться. — Не повезло. — Как грубо. — Да брось, — смеется Питер, утыкаясь лицом в грудь Паркера. — Как будто бы ты не знаешь. — Не знаю. Может, скажешь? — Ну, Пит... — Скажи это. — Ты опять начинаешь? — И я закончу. Только скажи это. — Я... — Давай. — Черт возьми, это... — Скажи. — Я люблю тебя. Надо было громче, но, кажется, этого оказалось вполне достаточно. По крайней мере, настойчивый Паркер больше не напирал. Они лежали в тишине с минуту, пока Питер не выдал очередную гениальную мысль: — Я не думаю, что мир вытерпит двух Питеров Паркеров, а двух Человеков-Пауков — и подавно. — Именно поэтому я должен буду сделать новый паспорт, — говорит Паркер чуть устало. — И как же тебя величать теперь? — Тобиас. Тобиас... — Магуайр. — С чего бы? — Круто звучит. Паркер соглашается — действительно, это круто звучит. Тобиас Магуайр. Питер Тобиас Паркер-Магуайр. — А ты сам-то... не хотел бы стать, скажем, Эндрю… Гарфилдом? Как тот ненасытный, но очень умный рыжий кот. — Боже, Пит, как только я начинаю верить в твоё благоразумие... — Успокойся, — Паркер гладит его по волосам, — я же шучу. Лучше давай спать, завтра тяжелый день для нас обоих. — Пожалуй. Питер чуть приподнимается, выстреливает паутиной в источник света и едва не промахивается, но все же поставленной цели достигает — гасит свет, а потом, подняв с пола — как он там оказался? — плед, снова лег рядом с Паркером и накрыл их обоих. Тот поцеловал его в лоб и уткнулся лицом в ключицу, приобняв за талию. Завтра он проснется Тобиасом Магуайром. А ночь, когда умер Питер Паркер, подходит к концу.