Эфемерность тьмы бесконечной

Тишина театрального зала заволокла столь свободное и вновь ставшее мрачным помещение. На вид оно казалось даже слишком просторным для своих размеров, а звуки, гулким эхом звонко отскакивающие от стен, легко подтверждали это. Недостаточно. Пустующие бордовые, казалось, кроваво-алые кресла сами за себя говорили о том, что здесь никого нет и сейчас быть не должно. Столько рядов, столько мест, и каждое из них пустое. Попросту разошедшиеся толпы людей, нарадованные тирадами программ театра, были неистово воодушевлены, заполнены новыми эмоциями, такими же яркими, как актёры и музыка. Музыка. Динамика и кульминация, вспышки и молчание, свет и полная тьма непроглядного будущего предстоящих далее в жизни нашей дней. Искры и полная тишь. Американские горки, что готовы отдать тебе всю скорость и эмоции, чувства и чувственность, лишь бы быть услышанными. Весенняя капель, что звенит десятками звонких голосов колокольчиков, заметно мечтающая быть услышанной ранней птицей, в одночасье вспорхнувшей в утренние лучи солнца, восходящего в новом дне. Зимняя метель, что холодом своим пробирает до крови, замораживая чувства, замораживая тело, замораживая всё живое. Охлаждает, заглушает, желает быть единственной и самой главной. Единой правительницей жизни сей, несмотря на пургу проблем, что ведут неминуемо вниз, под снег, леденящий душу и мысли. Осенний одинокий холод, что стремится быть ближе к сердцу, лишь никогда бы не быть отвергнутым. Но обязательно будет. Потому что жизнь такова, что ничего не будет ценно, пока не удостоится затеряться во времени бренном и в пыли памяти десятков веков. Лишь в том случае и удостоится хоть что-то славы своей и преданности миру сему. Но ничего не вечно. Недостаточно. Недостаточно хорошо, недостаточно чётко, недостаточно звонко и быстро, недостаточно резво, недостаточно идеально. Опустошенные места говорят громче слов. Совсем недостаточно. Это театр одного актёра. Некому сказать, хорошо или плохо он сыграл, некому оценить и некому видеть, смотреть, слушать. Чувствовать. Казалось бы. Ведь ни души нет в этом мёртвом зале, что разносил симфонию звуков в эхо, заливая каждый уголок звучанием виолончели. Ох, дивное звучание виолончели! Что выбивало из головы все мысли, однако своей динамикой возвращало их в огромном количестве, словно импульс, заставляя параллельно ещё и погружаться всё глубже, наслаждаясь каждой секундой и нотой. Заставляя мысленно следовать за ней. Полностью опустошала, оставляя за собой разящую пустошь и крах с потухшим пеплом эмоций. Даже переслушивая в сотый и тысячный раз, ты не заполнишь её ничем. Ведь этот мираж и есть музыка. Искусство боли и вдохновения. Искусство создать идеал и непревзойдённое великолепие. Создать то, чего человек никогда не забудет. Смысл жизни. Струны инструмента звучали словно из другого мира, так завораживая каждую частичку души, оцепенив мозг и тело, приковывая внимание к себе и только к себе. Погружая в себя без возможности вернуться назад и зарождая тайное негодование окончанию. Смычок идеально ровно проходился, не отрываясь, по струнам, создавая переливы аккордов, что завлекали внимание и наслаждение с такой силой, что отвлечься было просто невозможно. Глубина каждого из них была такой недосягаемой, словно те - бескрайне глубокое море или высоко парящие в тёмном ночном небе звёзды. Прядь лилового оттенка волос спала на лицо, растерянно укладываясь на нем. Аккуратные пальцы, столь хорошо чувствовавшие каждый оттенок и переход, не позволили разжать смычок, а потому и тишина так и не наступила, сменяясь продолжением произведения. Чертовски красиво и больно. Взгляд сиреневых глаз, чей оттенок был сравним с бескрайним огромным полем сирени, был расслаблен, но некогда и чётко сосредоточен на нотах играемого. Иногда уже устало прикрывая глаза, юноша одёргивал себя, но ничем более не выдавал истинного состояния. Прекрасно держался до последнего. Похвально. Однако, кажется, он ошибался. Как только прозвучал последний аккорд, последняя минорная нота, что погрузила своим уходом в мрачную тишину весь зал, что ещё хранил в себе холодный звук такой искренней печальной мелодии, раздался звук шагов. Длинные пальцы коснулись спины, а после легли на плечи Достоевского, разливая чуть заметное тепло среди сквозного воздуха помещения. Зал не был пуст и не оказался таковым ни на секунду всё то время, пока он играл. Слушатель всегда был рядом. Поднимаясь по ступеням на сцену, бесшумно ступая по лакированной поверхности дерева, он не выдавал себя до последнего, наслаждаясь игрой. Сейчас же, стоя рядом с парнем, Дазай Осаму боролся с желанием обнять того и поинтересоваться о его состоянии, как физическом, так и моральном, ибо было даже заметно, что игра успела в какой-то мере утомить Достоевского, стремившегося добраться до своего идеала и не понимавшего ещё, что то сейчас и был его идеал. Перебинтованные от ладоней до предплечий руки, практически полностью скрывающиеся под кофейного цвета пальто, медленно и осторожно обвили шею Достоевского, нежно обнимая. В ответ тот, отложив смычок, что, оказывается, успел так изнурить пальцы, дотронулся рукой до чужих рук, переплетая свои пальцы с чужими. Устало откинул голову чуть назад, прикрывая глаза. Очень хотелось спать, но чёртова бессонница, кажется, стала его новой кармой. Что же, выбора у него всегда было немного. Здесь и сейчас, в тишине этого зала, где лишь две одинакие, но искренне любящие друг друга души находились вместе, созерцая либо приятную тёмную пустошь, что казалась сном, либо виолончель, что, замолкнув, взяла перерыв в завлечении людских душ, стало неожиданно спокойно. Словно постепенно лёд горечи и все остальные проблемы таяли, становились легче и проще, словно тёплые руки любимого человека, что был сейчас рядом. В нужный момент, в нужное время, в нужном месте. Каждый раз, слушая игру Фёдора, Дазай испытывал несметно сильные эмоции, но вспоминая и понимая, что играет он для него, он забывал обо всём. И каждый чёртов раз проводил словно в гипнозе. Осаму из раза в раз всё не хватало слов, чтобы описать то, насколько дивна и великолепна его музыка. Но иногда слова были не нужны. Пребывание рядом тоже очень лечит. И сейчас был именно этот случай. Медленно перебирая тёмные пряди волос, шатен взглядывался в спокойное лицо Достоевского и рвался сказать, насколько он сегодня был неподрожаем. Или обнять и быть рядом всю свою жизнь. Убедить в том, что он заблуждается и то, что он сейчас делает - превосходно и лучше, кажется, даже быть не может! Хотелось скрыть ото всех и быть рядом всегда. Любить и быть любимым. Обнимать и чувствовать то тепло, которого не хватает порой до боли. Но не сейчас. Сейчас возможно всё. Лениво улыбнувшись, Осаму чуть наклонился, коснувшись губами чужих губ, заставляя Фёдора невольно слабо улыбнуться. Вот же. За первым поцелуем последовал и второй, всё такой же мягкий и искренний, словно их чувства вдруг стали осязаемы и до них можно было дотронуться в любой момент. Дост, кажется, никогда и не думал о том, что его могут полюбить, а зря. Пока есть Осаму, он точно в полном спокойствии. За это шатена хотелось бесконечно благодарить, обнимать, целовать, любыми способами высказывать то, чего иногда нельзя передать словами. Но всё позже, всё обязательно позже. Ведь такова цена человеческой души. Пусть и самой порочной, но хрупкой. Пусть и самой грешной, но искренней. Пусть и самой печальной, но честной. Цены ей даже нет. Ни за что не сравнить моральную ценность ещё с чем либо в этом мире, ибо это же самое дорогое в жизни каждого. И если найдёт она родственную душу, то будет это неописуемо торжествующе. Потому как в этом бренном мире в одиночку находиться сложно. И только этого всегда было недостаточно для человеческого счастья.