Не-итальянец

***

      Томми не считал себя итальянцем.       Да, была фамилия, резавшая слух добропорядочных американцев, была примечательная внешность, не оставляющая никаких сомнений для редких сомневающихся, и был паспорт, где местом рождения указывалась Сицилия. Чертовски далёкая, непонятная и незнакомая Сицилия, о которой Томми не помнил ровным счётом ни-че-го.       Разве что лимонное дерево, которое вроде бы росло на заднем дворе одноэтажного домика, где он с семьёй жил до иммиграции, но Томми не мог поручиться, что оно на самом деле существовало и он не придумал его.       Томми сторонился итальянцев, чувствуя себя чужим в шумной, пахнущей солнцем, землёй и лимонными деревьями Юга, в Маленькой Италии, где все считали друг друга семьёй и держались вместе, чтобы легче переносить невзгоды жизни на чужбине и защищаться от враждебно настроенных к ним американцев. Итальянцы хлопали его по плечам, добродушно улыбались и говорили на совсем незнакомом языке. Они воплощали всё то хорошее, что есть в коллективной жизни, стабильной, дающей лекарство от депрессии, но Томми не понимал их, был чужим, неправильным, слишком американцем, не имеющем воспоминаний о родине, по которой они так тосковали, и улыбки меркли, руки безвольно обвисали вдоль тела и итальянцы отходили от него, почему-то расстроенные и даже обиженные на него.       Так Томми Анджело вынесло волной на берег одиночества. Ничего удивительного, что он начал пить — немного, всего одна бутылка незаконного пива на вечер, но этого хватало, чтобы продолжать жить одиноким иммигрантом во враждебной среде. Его никуда не хотели принимать без высшего образования и даже с корочкой вряд-ли бы наняли, все рабочие места заняли предприимчивые евреи и поляки, вытеснившие даже немцев, которых было не в пример больше самих американцев. Единственная работа в Лост-Хэвене, где от него не воротили нос, едва взглянув, оказалось такси. Не ахти что, но грузить ящики в порту, как отец, хотелось ещё меньше.       Работая таксистом, он каждый день вынужден был выслушивать уйму дерьма от пассажиров в свою сторону и потребовалось три года и три президента-республиканца, решивших, видимо, посвятить отведённый им срок тому, чтобы сделать жизнь иммигрантов невыносимой, чтобы он научился не принимать близко к сердцу каждое «чёртов итальяшка», которое неизменно получал в спину. До этого момента худшими клиентами он считал пожилых людей, помнивших «старые-добрые деньки», когда «таких как он» пинали обратно в ту яму, из которой они вылезали, и Америка не была сборищем неграмотных, грязных и тупоголовых иммигрантов, отнимающих у добропорядочных граждан работу и заслуженный хлеб.       Томми включал радио погромче и старался не реагировать, чтобы в конце поездки они неизменно кричали проклятья на его голову.       Он глотал таблетки от головной боли как конфеты и запивал пивом, которое штучно продавали по обе стороны реки Вест, ненавидя окружающих сильнее, чем позволял его в целом мягкий характер. Скоро таблетки перестали действовать, но Томми не обращал на это никакого внимания. Одиночество жрало его дикой собакой, оно потрошило внутренности и не давало никакой надежды на избавление, неизменно возвращаясь, когда он оказывался в толпе и это ещё хуже, чем сидеть напротив окна в однокомнатном чулане, который Томми снимал недалеко от Маленькой Италии, слыша голоса живущих людей, у которых была семья, близкие и какая-то цель, чтобы с горечью осознать, насколько он далёк и не нужен им.       Томми пил, чтобы попытаться проглотить склизкий комок отвращения к себе, неправильному макароннику, не знающего макаронского языка и не стремящемуся быть в толпе таких же макаронников.       А потом случилась осень одна тысяча девятьсот тридцатого и Томми впервые за десять лет со дня смерти отца почувствовал, что кому-то нужен.