Волчья верность

Утро приходит издевательски быстро. Окутывает дразнящим Петиным запахом и неясной липкой тревогой. Волк притирается мохнатой головой к тёплому плечу, лижет горячую кожу шершавым языком. Петя довольно улыбается сквозь беспокойный сон. Красивый. Он пахнет Волком, пахнет домом так сильно и сладко, что больно дышать. Нельзя его подвести. Выбраться из плотно зарывшихся в шерсть рук та ещё задачка, но медлить больше нельзя. Ведьмы народ непредсказуемый – хер найдёшь их, если сами показаться не захотят. А уж уговорить помочь, если мадам не в настроении, и вовсе невозможно. Брать пару на такое дело без сытного завтрака просто немыслимо. Волк спрыгивает с кровати, тихо цокая когтями по полу, и привычно напрягается для обращения. Усилие простое и естественное, привычный жар охватывает мышцы и… ничего не происходит. Звериное тело держит крепко, не даёт снова обернуться человеком.       “Игорь?” Его сознание совсем слабое, почти незаметное, еле-еле теплится где-то в глубине. Пусто. Безответно. Шерсть встаёт дыбом. Безжалостная, оглушающая тишина разливается в голове пронзительным писком, и Волк трусливо прижимает уши. Впивается когтями в пол и, отчаянно скуля, мотает головой. Пытается стряхнуть, разбить ноющую пустоту истошным жалобным воем.       “Игорь! Игорь, ответь!” Тёплые пальцы зарываются в шерсть, гладят с нажимом, вырывая Волка из оцепенения. – Эй, Волче, ты чего? Всё хорошо, я с тобой. Я рядом. Волк снова скулит, утыкаясь мордой в Петину грудь. Лижет горячую кожу и что есть силы напрягает острый слух, ловя каждое неровное биение его сердца. Этот тревожный стук, нервно гладящие против шерсти руки и встревоженный голос пары придают Волку сил. Петя здесь, рядом. Жмёт к себе теснее и крепче, пытаясь защитить его, большого и сильного зверя, от этой странной давящей боли. С такой парой ничего не страшно. – Ты не можешь обернуться? Не в бровь, а в глаз. Петя умеет видеть суть, и от этого больнее разбивать хрупкую надежду в его голосе. Волк лижет колючие щёки, пытаясь успокоить то ли себя, то ли Петю, и обречённо ждёт главный вопрос. – Игорь… Игорь там? Столько дрожи, столько страха в его сдавленном голосе. Пальцы крепче сжимают шерсть. Тянут до боли, заставляя Волка очнуться. Он утыкается мохнатой головой в Петин живот, прячет тихий жалобный скулёж в его тёплой коже. Не нужны человечьи слова, чтобы Петя понял. – Так, без паники! Мы всё исправим, мы… блядь, – Петя с тяжёлым вздохом упирается Волку в лоб, щекочет сбитым дыханием и оглушает быстрым стуком сердца. – Мы вернём его, Волче. Волк выворачивается из цепких рук, тянет морду к Петиному лицу, лижет нос и щёки. За что ему пара такая досталась, за какие подвиги. Сам от тревоги чуть не трясётся, а Волка успокаивает. Не так всё должно быть. Это Волка с Игорем работа – проблемы решать и пару беречь. Всё наперекосяк. Петя прижимается тёплыми губами к волчьему мокрому носу, смаргивает волнение, возвращая глазам злой решительный огонь. Дикий, опасный. Игорю бы понравилось. Но вместо восхищённых комментариев только слабая пульсация. Тихий скулёж вырывается сам собой, заставляет Волка обречённо прижать уши, а Петю – отмереть и схватить телефон. - Фёдор Иванович, у нас проблема.

–

– На следующей развилке налево поворачивай. Или направо. Нет, точно налево. Любоваться пейзажем было бы трудно даже без непрерывной тряски. Волка мотает по заднему сиденью как жалкого шпица, а Петя даже не ворчит на покрывшую весь салон шерсть. Только сосредоточенно смотрит на заросшую дорогу, изредка бросая на Волка взгляд через зеркало, и даже не пытается объехать ямы и кочки. – Не гони, Петька, не гони! Мы так не доедем никуда. – Да как не гнать, дядь Федя? Уже два часа по кругу херачим. Фёдор Иванович щёлкает Петю по носу и это так привычно, что всё вокруг кажется почти нормальным. Игорь всегда громко смеётся в такие моменты, а у Волка сейчас даже улыбка не выходит – только довольный кривой оскал. За поворотом снова ждут уже знакомые деревья. Их обломанные кроны похожи на клыки, разрывают небо и поднимают дыбом шерсть на загривке. Что-то не так. Волк тянет голову между передних сидений, цепко вглядываясь в белёсое дымное марево, окутавшее старые изогнутые стволы деревьев. Лихорадочное волнение охватывает тело, будто Волк смотрит в медвежью берлогу. Хвост поджимается одновременно с ушами, все остатки сил идут на то, чтобы сдержать жалобный вой. Узкая, едва заметная тропа насмешливо выглядывает из-за куцых ветвей. Будто она здесь всегда, с самого рождения леса извивается и проводит неосторожных глупых путников прямо в лапы к зверю. Волк абсолютно уверен, что её здесь не было всего мгновение назад. Все инстинкты кричат убираться отсюда как можно скорее. Бежать без оглядки как можно дальше и пару с собой увести, но Петя уже останавливает машину у начала тропы. – Оно? – Оно, Петруш, оно, – Фёдор Иванович выдыхает с облегчением и, потрепав Волка по голове, бодро вылезает из машины. – Ну, чего расселись? Петины пальцы с трудом отпускают руль. Мелко дрожат без опоры и зарываются в волчью шерсть. – Вместе не страшно, да? – шепчет он, оставляя на мокром носу лёгкий поцелуй. Волк лижет любимые губы, тихо скуля от давящей смеси благодарности и жгучего стыда. Неправильно это, когда Пете защищать приходится. Это Волк должен быть щитом и поддержкой, рвать глотки всем слабоумным идиотам, посмевшим расстроить пару, а не дрожать от страха и тоски как жалкая чихуахуёвина.       “Ох, Игорёк, втянул же ты нас”

–

Сырая земля противно чавкает под лапами, сбивается в комья между подушечками и нагло пачкает красивые Петины брюки. Волк скалит зубы в глухом раздражении, буравя злым взглядом заросшую тропу. Гиблое это место. Ничего живого не слышно – ни белок, ни ворон, и даже деревья как будто мёртвые. На последнем вздохе тянут свои сухие ветви к непрошенным гостям, и только Леший разберёт, чего они хотят – прогнать или сожрать. Шерсть на загривке встаёт дыбом. Отцовский Волк строго-настрого запрещал в такие дебри соваться. Фёдор Иванович ведёт их молчаливую процессию с уверенностью бронепоезда и от этого становится как-то неуловимо легче. Его упрямая властная решительность иногда кажется куда опаснее и надёжнее любых звериных клыков и когтей. Волк притирается к Петиным ногам и выходит вперёд их маленького шествия, обгоняя Фёдора Ивановича. Если впереди их действительно ждёт опасность, то Волк должен выйти к ней первым. Покосившийся дряхлый дом появляется так же неожиданно, как и проклятая тропа. Скалится ветхими ставнями и хмурит крышу так сердито, будто прямо сейчас поднимет из земли свои куриные ноги. Волк прижимает уши, с подозрением оглядывая запущенный двор. Он кажется давно заброшенным и почти мёртвым.       “Нет-нет-нет” Паника стремительно нарастает, сковывая тело, когда их единственная надежда вырывается из когтей, и тишина в голове совсем не помогает с ней справиться. Волк может сколько угодно называть Игоря тупицей, но именно он своими человечьими мозгами всегда находит выход даже из таких безнадёжных ситуаций. Волк отчаянно мотает головой, изо всех сил пытаясь стряхнуть тревожное оцепенение. Нужно думать, думать-думать-думать как Игорь. Искать улики, зацепки, или чем он там на работе занимается. Волк втягивает носом воздух, окидывает двор пристальным взглядом и не видит ничего кроме тощей курицы у старого крыльца. Фёдор Иванович легонько толкает его, кивая в сторону забора. Волк непонимающе смотрит на него – забор как забор, косой и дряхлый, как и всё вокруг. Выкрашенный ярко-синей краской – слишком свежей для окружающего запустения. А-а, так вот как это работает. – Это, конечно, странно, – говорит Петя, скептически скребя пальцем краску и постукивая забор носком ботинка. – Но мне всё равно кажется, что тут давно все сдохли. – Ты, милок, меня в гроб паковать не торопись, я ещё тебя переживу, – хриплый старушечий голос заставляет вздрогнуть всех троих. – Ты культяпки-то свои от забора прибери. Новый совсем, и полвека ещё не простоял. Древняя тучная старуха появляется будто из ниоткуда. Подходит ближе неторопливо и почти беззвучно, нависает над Волком как голодная свирепая медведица. Прожигает белёсыми глазами, пригвождает к месту. Лапы дрожат. Волк пытается заскулить, закрыть глаза, но не может двинуться.       “Игорь! Игорь!” – Кличь не кличь – не отзовётся, – говорит старуха, гнусаво смеясь, и с лукавым взглядом похлопывает Фёдора Ивановича по животу. – Раздобрел, соколик. Говорила я тебе – жинку по судьбе найдёшь да стройность потеряешь, а ты всё верить не хотел. – Слушайте, бабусь, у нас тут проблемы. Не до любезностей, – нетерпеливо прерывает старуху Петя, пока Волк боязливо жмётся к его ногам. – Да уж вижу, вижу, торопыжка. Чай не слепая, – отмахивается она и удивительно бесшумно ковыляет к дому. Петя тут же решительно идёт за ней, прямо в непроглядную пропасть дверного проёма. Волк беспокойно топчется на месте. Щенячий страх простреливает мелкой дрожью, прибивает к земле на секунду или десять, пока Фёдор Иванович не треплет его по голове. – Совсем не изменилась. Ну, пойдём? Волк кивает в ответ и плетётся следом, прижав уши. Нельзя пару надолго оставлять, тем более в таком жутком месте. Дом встречает совсем не дружелюбно. Душит резким запахом старости и сушёных трав. Волк громко чихает, прерывая Петины торопливые объяснения, и тут же отворачивает голову, будто бы он рассеяно осматривает дом, а не избегает пристального взгляда ведьмы. Странный он – этот дом. И жуткий. Даже весь заставленный громоздкими полками с сухими пучками вонючих трав и банками с подозрительным содержимым, он всё равно кажется больше внутри, чем снаружи. Волк опасливо оглядывается, пока Фёдор Иванович тихо пристраивается на скрипучей лавке. От щелей в полу идёт отчётливый запах крови. Волк принюхивается, пытаясь разобрать точнее – свежая куриная, немного лисьей и совсем старая человеческая. Шерсть встаёт дыбом от новой вспышки тревоги. Волк крадучись подходит ближе к Пете, а тот будто совсем не замечает сквозящей в спёртом воздухе угрозы. Бесцеремонно опирается о массивный стол и сдвигает лежащие на нём свечи ближе к небрежно воткнутым в центр ножам причудливой формы, завершая свой рассказ. – А потом он сказал, что я холодный давно. И человеком совсем слабый был, легче стало, только когда волком обернулся. А утром уже не смог обратно, – заканчивает Петя с судорожным вздохом. – Вы можете помочь? Старуха ехидно хмыкает, подходя ближе к Пете. Выводит широкой ладонью какие-то странные круги над его головой, и Волк с удивлением отмечает, что она с Петей почти одного роста. Только шире, больше, опаснее. Её сверлящий взгляд возвращается к Волку, словно притянутый этой отвлечённой мыслью. Снова прибивает к месту, не позволяя шевельнуться. Свободной рукой старуха резко хватает Волка за пасть, стискивает крепче, не даёт отвернуться. – Эй! Вы чего творите? Петя дёргается, пытается оттянуть её руки от Волка, но она только громко шикает в ответ. Давит немигающим взглядом, всё крепче сжимая пальцы. Холод пробирает тело. Забирается в пустоту в голове и ворошит все потаённые уголки. Хватает, тянет спящее сознание Игоря и не может вытащить. Белая пелена спадает с глаз старухи, обнажает тёмные медвежьи глаза всё больше и больше с каждой попыткой. Снова и снова. Безуспешно. Пальцы старухи разжимаются, лишая опоры, но вместо пропитанного кровью пола Волка встречают надёжные Петины руки. Гладят и прижимают крепче, возвращая в реальность. Волк лижет Петино лицо. От подбородка к скуле раз, второй и третий. Пытается успокоить то ли себя, то ли его, то ли их обоих. Хлёсткий удар обрушивается на голову до обидного неожиданно. Волк даже не успевает прижать уши, как уже получает следующий. От третьего его защищает Петя – выхватывает из рук старухи мокрое полотенце и спрашивает с нескрываемой злостью в голосе. – Вы берега не путайте, бабусь. Я моего волка трогать не позволю. – А ты не спеши, не спеши, торопыжка. Сейчас и тебе достанется. Старуха отвешивает Пете звонкий подзатыльник и оборачивается к спокойно сидящему на лавке Фёдору Ивановичу. – Ох, соколик ты мой соколик. Что ж за бестолочей ты ко мне привёл? – Ну что вы так сразу, уважаемая. Мальчики просто молодые ещё, не всё знают, не всё понимают. – Да чего тут понимать, соколик? Бестолочь, она и с разумением бестолочь. – А вы объясните по-человечески, вдруг поумнеем, – говорит Петя, бросая в старуху раздражённый взгляд и крепче обнимая Волка. – Торопишься, торопишься, да всё не поспеваешь, – хрипло смеётся старуха, качая головой. – Приворожили суженого твоего да на тебя остуду навели, а ты, раззява, и не заметил. Человека к ворожею тянет, а Волк с парой остаётся – ни к тебе, ни от тебя. Ой и дурачьё. Говори, что потерял? Петя прикрывает глаза, задумчиво перебирая между пальцами волчью шерсть. Всегда так делает, когда нужно что-то вспомнить. – Шарф потерял. На работе, кажется. А после этого Игорь отстранился. – Вот на него и навели остуду. Говорю же – бестолочь. А мохнатый твой и того хуже, – говорит старуха и больно хватает Волка за ухо. – Ты как приворота не заметил, кабздошка?       “Так пара же, я не думал…” – Пара, пара. Тьфу на тебя. Облегчение приходит вместе со жгучей злобой. Не сам это Игорь. Не по своей воле, а это значит, что всё исправить можно. Что всё будет хорошо, как Фёдор Иванович вчера обещал. А ещё это значит, что кто-то на их стаю покуситься решил. Хотел Игоря от Пети силой забрать, да только Волка не учёл. Дебильные нечёсаные кудри сами собой проявляются сквозь охваченное пеленой ярости сознание. Лёвчик, сволочь. Больше некому. – Убью суку. Убью и крысам скормлю. – Ты обожди, обожди, торопыжка. Сначала приворот с остудой нужно снять. – Как? – С остудой-то несложно сладить – шарф свой найди и мне принеси. Он его при себе держать должен. А вот с приворотом, – старуха снова хватает Волка за пасть и цепко высматривает что-то по ту сторону зрачков. – Сильный приворот, отчаянный. Так просто не убрать. Тут кровь ворожея нужна да слёзы евошние. – Ничего, бабусь, я их вам вместе с его глазами бараньими привезу. Петя быстро идёт к двери, и Волк тут же бросается за ним, чтобы скорее покинуть это гиблое место. Вот только хриплый голос старухи снова заставляет прирасти к месту. – Ты уж только поторопись, торопыжка. Вам до полнолуния надо поспеть. Петя только кивает серьёзно и уже толкает локтем дверь, когда Фёдор Иванович тормозит его, схватив за плечо. – Так сегодня уже полнолуние, уважаемая. А если не успеем? Старуха неуловимо меняется в лице, мрачнеет, отбрасывая насмешливые подколки, и будто становится ещё на пару сотен лет древнее. – Приворот – он ведь что порча. Не живут приворожённые долго. Помрёт ваш Игорёк, коли до полнолуния не поспеете. Один только зверь останется. Нет. Нет-нет-нет-нет. Это, это неправда. Это бред. Не может эта мёртвая тишина в голове остаться навсегда. И Игорь. Не может Игорь просто и взять и… и… Но старуха всё также пристально смотрит белёсыми глазами куда вглубь, до самых кишок выворачивая волчью душу сочувственным взглядом. И не берёт своих слов назад. Всё в этом проклятом крошечном доме вдруг становится слишком громким. И жалобный скулёж, и тяжёлое Петино дыхание, и неровный сбившийся стук сердца. – Это ж как… Игорёк. Фёдор Иванович тянет руку к груди, приваливаясь к бревенчатой стене. Петя пробует уложить его на лавку, пока Волк беспокойно топчется рядом. Что делать? В эту дыру даже скорую не вызвать. Мокрое полотенце снова обрушивается на спину. Старуха лупит их с Петей оттесняя к двери. – Подите, подите отседова, не крутитесь под ногами! Ох, довели соколика, бестолочи! Они оказываются на улице резко и неожиданно, будто что-то вытолкнуло их наружу, захлопнув перед носом дверь. Петя мечется по скрипучему крыльцу, пытается заглянуть в грязное окно и наконец обессилено садится прямо на подгнившие доски. Трёт лицо вспотевшими ладонями, и Волк тут же тянется ближе, лижет тонкие пальцы и делится теплом, почти забравшись Пете на колени. Вместе всё ещё страшно. Боязно до противной мелкой дрожи, но всё равно неуловимо легче. Петя зарывается пальцами в шерсть, дышит тяжело и рвано, обнимает Волка всё крепче и крепче. Он кажется таким крошечным, таким неправильно хрупким, что Волк бессильно закрывает глаза, пряча морду в Петином плече. – Если… если ничего не получится, не уходи от меня в лес. Пожалуйста.       “Не уйду, Петь. Никогда от тебя не уйду” Так не хватает сейчас этих нелепых человечьих рук. Чтобы обнять, прижать к себе так крепко, так близко. Голоса этого хриплого не хватает, чтобы утешить, успокоить и себя, и Петю. Игоря этого глупого не хватает.       “Никуда не уйду” – Знаю, знаю, Волче, – шепчет Петя, целуя волчий лоб. – Знаю. А ещё знаю, что мы Игоря вернём. А козла этого кучерявого я в землю живьём закопаю. Пусть червей, сука, привораживает. Ну что за пара, что за красота. С таким ничего не страшно. Волк лижет горчащие солью щеки, стирая их вместе с вязкой тревогой, пока проворные Петины руки нежно гладят его спину. Дверь дома резко распахивается, выпуская пободревшего Фёдора Ивановича. Он окидывает их привычным отеческим взглядом и, потрепав Петю по волосам, говорит с привычными же генеральскими нотками. – Поднимайтесь, хватит титьки мять. – Вы как, дядь Федя? – Нормально, Петюнь. Поколдовала бабуля – хоть сейчас в космос. – Вы можете за руль сесть? У меня руки дрожат. Фёдор Иванович молча кивает, берёт у Пети ключи и улыбается так, как только он умеет. Тепло и уверенно, будто точно знает, что всё это хорошо закончится. И кому в этом мире верить, если не ему? Волк бросает последний взгляд на ветхий жуткий дом и первым идёт к тропе.

–

Город кажется почти карикатурным после леса. С шумными улицами, с кучей спешащих людей и отвратительной мешаниной запахов. Волк пытается сосредоточить внимание хоть на чём-то кроме непривычной тишины в голове, но всё без толку. Помогает только дышать в такт с Петиным дыханием, уткнувшись головой в его колени. Машина тормозит в смутно знакомой подворотне недалеко от участка. Место глухое, если тут кого прибьют, то и не заметит никто. Волк вопросительно наклоняет голову, глядя на Фёдора Ивановича через зеркало заднего вида. – Чего так смотришь? Не в участке же ему кровь пускать, да и ты у нас персонаж приметный. Сейчас мы его на приманочку да подсечём, – говорит Фёдор Иванович, с лукавым смехом доставая телефон. – Может на рыбалку съездим? Потом, когда всё закончится. – Съездим-съездим, как раз скоро клёв у карася. И заодно кровать мне на даче почините, братцы-кролики. Волку хватает совести виновато прижать уши, пока Петя краснеет за них обоих. Неловкость становится почти ощутимой, когда её прерывает наконец-то принявший звонок кучерявый клоп. – Здравствуй, Лёвчик. Игорю тут твоя помощь нужна. Срочно. Волк выходит из машины вместе с Петей, пока Фёдор Иванович объясняет дорогу этому недоноску. Клокочущая ярость снова поднимается, разгоняет кровь. Как бы не порвать этого Лёвчика раньше времени. Волк оглядывается по сторонам в попытке успокоиться и вдруг вспоминает. Подворотня. Та самая, в которой Кислый пытался Петю убить. Что за проклятое место. Лёвчик вбегает с громким топотом. Лохматый и запыхавшийся, с этим ублюдским термосом в руках. Глупая улыбка медленно сползает с его лица, оставляя на нём только беспомощную растерянность. Волк довольно скалится, почувствовав разлившийся в воздухе запах страха. – Ну здравствуй, воришка-колдунишка, давно не виделись, – Петя скалится не хуже Волка, плавно подходит ближе и хватает застывшего Лёвчика за воротник рубашки. – Решил мужика моего забрать, да? Ты мне за это кровью заплатишь, сука. Я тебя, урода, как селёдку выпотрошу. Петя тянет Лёвчика выше, заставляя его приподняться на носках, и почти рычит в его перекошенное от страха лицо. Волк гордо помахивает хвостом – его паре совсем не нужны когти и клыки, чтобы навести ужас на кого угодно. – Тише, Петь, тише, – Фёдор Иванович мягко сжимает его плечо. – Ты иди лучше шарф свой найди, у нас времени немного. Петя нехотя кивает и резко отпускает Лёвчика, почти роняя его на землю. Тот мелко трясётся и, кажется, выдыхает только тогда, когда Петина спина скрывается из вида. Похоже, Петя пугает его намного больше огромного волка. Игорю бы это понравилось. Лёвчик медленно пятится назад, и Волк тут же угрожающе рычит, припадая на передние лапы. Давай, беги-беги, зайчик, если жопа запасная есть. – Ну, дорогой, рассказывай, пока Петька тебе все зубы не выбил, – притворно ласково говорит Фёдор Иванович, крепко хватая Лёвчика за руку. – Зачем Игоря приворожил? Лёвчик пытается дёргаться, но даже до его куриных мозгов быстро доходит, что бежать и отпираться бесполезно. Он весь пыжится, морщит нос и выплёвывает, нахмурив брови. – А что, нельзя? Законом запрещено? Чем этот Хазин лучше меня, а? Рожей своей смазливой? Я тоже счастья хочу, даже если так. – Ну так и искал бы счастье-то своё, зачем чужое силой забирать? Лёвчик ничего не отвечает. Хмыкает презрительно и пытается задрать подбородок повыше. Сраный тощий индюк. Гордится своими пакостями и даже не пытается изобразить раскаяние. Фёдор Иванович с тяжёлым вздохом качает головой. Задумчиво потирает усы и вдруг давит на Лёвчика пристальным взглядом. – Дубина тоже ты с лестницы столкнул? Глаза свои бесстыжие не отводи. Ты? – Я! Я! И что теперь? Этот белобрысый всё время рядом с Игорем Константиновичем крутился, мешался, вопросы свои тупые задавал. А что за чай? А почему так странно пахнет? На Хазина хоть остуду получилось навести, а с этим… пришлось импровизировать. – Ну надо же, всё предусмотрел. Прямо Мориарти! А ничего, что Игорь от приворота твоего умереть может? Лёвчик улыбается криво, почти безумно. – Либо мой, либо ничей. От этих слов шерсть на спине встаёт дыбом. Псих. Чёртов помешанный безумец. Про таких как он отцовский Волк говорил, что нет зверя страшнее и опаснее человека. – О-ой дурак, – тянет Фёдор Иванович и с силой бьёт Лёвчика в нос. Тот чуть не падает от удара, жалко всхлипывает, растирая кровь и слёзы по лицу. Ай да дядя Федя! Одним ударом всё что нужно добыл. Петя возвращается, крепко держа в руках свой шарф. Довольно хмыкает, глядя на уже не совсем целого Лёвчика, и ласково гладит Волка по голове. – В столе своём шарф спрятал, паскуда. И фоток Игоря кучу, почти алтарь, – зло говорит он, задумчиво глядя на текущую из носа Лёвчика кровь. – Хорошо, нашлась пропажа. Осталось кровь со слезами собрать, у меня где-то был платок, – Фёдор Иванович шарит по карманам, но Петя останавливает его. – Я тут сейчас подумал – ведьма же не сказала, сколько их принести нужно. Вдруг не хватит? Мы же не успеем его второй раз поймать. Волк нервно топчется на месте. Бутылка? Банка? Или просто глаза ему выдрать? Но вместо слов выходит только глухое рычание. Леший бы этого колдуна недоделанного побрал. Фёдор Иванович хмурится, снова потирая усы, сверлит взглядом хнычущего от боли Лёвчика, и, наконец, кивает Пете. – Давай в багажник его, а там уже она сама возьмёт сколько нужно. Лёвчик от такого предложения явно не в восторге. Пытается отползти куда-то в сторону, и Волк с наслаждением кусает его за лодыжку. Так, для профилактики побегов. Вчерашний моток верёвки оказывается весьма кстати. Петя крепко связывает Лёвчика по рукам и ногам, суёт ему в рот грязную тряпку для протирки фар и с обворожительно ядовитой улыбкой захлопывает дверцу багажника.

–

Сумерки начинают неумолимо сгущаться, как только они покидают город. Всё больше и больше расцветают вечерней темнотой, и Волк трусливо утыкается головой в Петины колени. Он уже чувствует это. Всем телом ощущает силу полной Луны. Ясно слышит её манящий зов и совсем не слышит Игоря. Даже Лёвчик перестал раздражающе скулить в багажнике, будто назло не давая сосредоточиться на чём-то кроме растущей тревоги. Только Петины пальцы, так привычно зарывшиеся в его шерсть, помогают не сойти с ума. Во второй раз добраться до ведьминого дома получается быстрее, даже несмотря на прицеп в виде цепляющего все попавшиеся кусты и ветки Лёвчика. Будто их ведёт чья-то воля. Старуха встречает их без особого радушия. Только спрашивает раздражённо, помешивая в старой чаше подозрительного вида субстанцию. – Вы какого Лешего его сюда притащили? – Вот Лешему потом и скормите, бабусь, – говорит Петя, подталкивая к ней дрожащего от страха Лёвчика. – Берите крови сколько нужно и сразу на холодец пускать можно. Петя хватает Лёвчика за волосы, тянет вниз и с силой бьёт его коленом в лицо. Волк прижимает уши от острого прилива жалости – у Пети после такого удара ещё долго будет болеть коленка! Нужно обязательно вылизать её и компресс холодный приложить. Лёвчик скулит и хнычет, пытается что-то бормотать, но не может из-за наполнившей рот крови. Или из-за того, что несколько его зубов теперь разбросаны по полу. Петя поднимает один из них и показывает старухе. – Вам надо, бабуль? – Положь на стол, в хозяйстве пригодится. – Слушайте, бабуль, а вы сможете порчу какую-нибудь на этого недоноска навести? Понос кровавый или еще чего? – Уймись, уймись, торопыжка. Ему за ворожбу и так воздастся. Старуха хватает Лёвчика за голову, ловким движением собирая в чашу его слёзы и кровь. Шепчет что-то на непонятном языке и ставит чашу перед Волком. – До дна. Жидкость разливается по языку противной едкой горечью и забивает ноздри тошнотворным запахом, но Волк упрямо лакает её всю. Боль нарастает резко. Затуманивает зрение и лишает слуха. Собственное сознание кажется слишком большим, невыносимо тяжёлым для его головы. Всё плывёт. Волк из последних сил пытается разглядеть происходящее, но видит только смазанные силуеты. Сжавшийся где-то в углу Лёвчик, обеспокоенный Фёдор Иванович в дверях, старуха, прожигающая свечой Петин шарф, и любимые руки, осторожно гладящие его голову. Петя. Петя. Пе…

–

      “Что за хрень происходит?” Усталый голос тонет в треске костей, вырывает Волка из болезненного оцепенения.       “Игорь! Живой! Успели!” Человечье тело слабое и неловкое, но как же сильно Волк рад оказаться в нём. Игорь с трудом держит контроль, пытается встать, но обессилено падает в Петины руки. Родные, тёплые, наконец-то тёплые. Игорь тянет непослушные руки к его лицу, со всей возможной сейчас нежностью касается горячих щёк и приоткрытых во вздохе облегчения губ. – Петь… Петь, я люблю тебя, – хрипло, тихо и так чертовски правильно. – Знаю, родной, знаю. Я тоже тебя люблю. Никому тебя не отдам, даже не надейся. Игорь пытается засмеяться, но только больше заваливается на Петю. Целует его горячую кожу и чувствует тепло его рук на своей спине.       “Только попробуй ещё раз попытаться сдохнуть, придурок, и я сам тебя убью”       “Не буду. Обещаю” – Ну, с возвращением, Игорёк! – Фёдор Иванович помогает им с Петей подняться. Держит как самая надёжная опора и не даёт снова упасть на пол. – Спасибо вам, уважаемая. Пропали бы без вас. – Да уж как тебе, соколик, не помочь, – смеётся старуха, бросая в печь остатки Петиного шарфа. – А теперь кыш отседова. И беззубика своего не забудьте. – Кстати, а где он? Угол, в котором всё это время тихо корчился Лёвчик, совершенно пуст. Вдруг громкий треск раздаётся снаружи, и старуха тут же выглядывает за дверь. – Тьфу, поганец! Забор мой новый разворотил да убёг. – Так может всё же наведёте порчу? За порчу имущества. Старуха недобро щурится, и никто больше не хочет испытывать её терпение. Петя с Фёдором Ивановичем помогают Игорю выйти из дома. В темноте позднего вечера это место почему-то кажется не таким жутким, каким оно было днём. Фёдор Иванович по-отечески хлопает Игоря по плечу и говорит с лукавой усмешкой. – Да-а, Игорёк, а одежду-то мы тебе забыли взять.

–

Домой заходят почти под утро. Петя жадно целует его, как только закрывается дверь. Игорь обнимает его всё ещё слабыми руками и тянет за собой в спальню. Душ может подождать, всё на свете может подождать, пока Петя в его руках. Голова кругом. Сил хватает только на то, чтобы помочь Пете раздеться и прижать его к себе крепче, теснее. Провести ладонями по его тёплой коже, коснуться нежным поцелуем его горячих губ и тихо шептать десятки полусонных «люблю».       “Нам придётся очень много наверстать, когда вернутся силы”       “Не делай вид, что ты против” Смех Игоря разливается в их общей голове. Громкий и заливистый, он снова занимает своё законное место. Теперь всё правильно.       “Мы скучали по тебе” – Очень сильно, – шепчет Петя, засыпая на плече Игоря.