Суженный с ряженкой

— А он чё? — спрашивает Ира, подгрызая засохший пряник. — А он за руку меня взял. — А ты чё? — Ну, я не стал выёбываться, Антон же мне сказал, что надо открыть глаза на возможности. — А сам ты типа не хотел? — Кузнецова красноречиво выгибает бровь. — Да нет, хотел, наверное, — с лёгкой руки отвечает Арсений. — Давно ни с кем просто за руку не ходил. И не сидел. Ходить с мужиком за руку по Невскому я бы не стал. Ира фыркает. — А может, Антон это про себя, — ухмыляется Ира и откладывает обслюнявленный пряник в сторону — видимо, те совсем плохи. От еды они, конечно, не отказываются, и лишнее не выкидывают — они студенты в общаге, да ещё и актёры; там мыши в холодильнике попробовали все виды суицида, а сусеки умоляют оставить их в покое и не скрести по ним в сотый раз со слепой надеждой. — Ты хочешь сказать, что ты мне пихнула недобросовестного таролога? — Ебать, «таролога» нашёл. Таролог — это чел в мантии в «Клубе романтики», который по пизде мозги всем пускает, а он просто увлекается. Но, помимо «таролога», он ещё одинокий молодой пацан. А ты видел себя в зеркало. Ну, если бы не твоя косичка уродская. Хорошо хоть на каникулах не затягиваешь её так крепко, будто это корсет для мозга, — фыркает она. — А он чё, гей? — Арсений игнорирует все гадости в сторону его причёски. Он профессиональная черепаха в этом вопросе — его панцирь мнений не пробьёшь. — Не знаю, я пыталась к нему подкатить, он меня отфутболил. Мои догадки субъективны. — Ну, получается, конченый пидорас, такую красоту отфутболивать, — елейно тянет Арсений, включая внутреннего Дон Жуана; и актёра — всё-таки третий курс вам не хухры-мухры. Ира чуть краснеет и смущённо смеётся, но потом пытается принять свой самый грозный вид. — Даже не думай, курицу не получишь. Ты, конечно, котик, но иди жри свой сухой корм. — Ира кивает на пакет из магазина (с тремя дырками, потому что ему год), где виднеется три пачки доширака, разводная пюрешка с лисичками и молочный ломтик — подарок себе на закрытую сессию. Арсений сам себе удивляется, как в этом аду он успел сгонять к Антону на расклад, а потом ещё и на свидание на целый вечер, и не умереть от недосыпа и усталости — видимо, привык уже быть главным героем «Больших гонок» — только не на «Первом», а в РГИСИ. Только никакого обаятельного Нагиева не наблюдается ведущим. Пока из претендентов только Антон — тоже обаятельный. Арсений даже не пытается это отрицать — нет ничего плохого, когда человеку нравятся разные люди; половину свидания они с Андреем вели рейтинг парней на улице, и это было забавно и легко. Арсению приятно в компании Андрея, у него тёплые, чуть грубые от гитары руки, у них языки сплетаются интеллектом (не буквально, потому что Тамара Васильевна бы их оторвала с корнем за гомосятину в стенах общежития) — Федорович очень умный, и они тягаются в эрудиции с азартом. Хотя, Арсений всегда это знал, и до свиданий они так же оценивали мужиков и трепались о святом Граале и пустоте в буддистских концепциях, поэтому, может, это не цепляет его волной эмоций. Но это и не плохо — Арсений уже набил себе шишек и желудей на том, что влюблялся так, что выбрасывал башку в мусорное ведро. Он игнорирует факт того, что прибегнуть к помощи карт Таро после вещего сна и святочных гаданий очень смахивает на помоечную идею. Раньше Арсений бы только поржал над такими, как он, и долго бы хохотал над объявлениями с раскладами на «Авито». Но после свидания он только сильнее уверяется, что отчасти это и правда работает, потому что он открывает глаза шире, делает шаг, и всё действительно идёт хорошо. И Арсений, вооружившись дошираком и даже заскочив за кока-колой «Зеро» в ближайший «Магнит» — им же тянется к дому Антона перед следующим свиданием. А следующее, конечно же, случается — они с Андреем долго ссали в кусты, чтобы наконец-то оттуда выйти и проводить больше времени вместе; особенно, зная, что скоро начнётся семестр и их свободное время с удушенным унитазным бульканьем уйдёт в канализацию. Вместе с силами и желанием бодрствовать больше часа в сутки. Антон открывает ему с той же улыбкой, но уже более свойской, а Арсений всё ещё смотрит на него косо — он, конечно, не настолько тронулся умом, чтобы думать, что айтишник из ИТМО будет тайным эльфом Санты и разносить Иисусьи послания, но семь раз проверь, один — поедь крышей. Арсений ещё допускает, что Антон вампир, как та ясновидящая красотка в «Сумерках», но глаза у него обыкновенно-зелёные (хоть и очень красивые, с карей каёмочкой кольцом внутри), а кожа — по-человечески тёплая. Не то чтобы Арсений часто трогал Антона, но иногда просто хочется — как-то невзначай. Не то чтобы он увидел симпатичного, с виду адекватного парня и тут же в говняное болото шагнул с размаху; он не Шрек, хоть и частенько зелёный — то ли от Питерского света, то ли потому что с похмелья. Нет — шагнуть в это болото у него были все шансы уже дважды — но он пока тихонько трогает жижу ножкой. И ходит с Андреем на свидания, потому что Андрей точно не таит в себе крокодила-говнолюба. А Антон может — Арсений не был в его болоте, даже если он всё-таки осёл. Даже если опустить факт, что у осла с драконихой был секс и родились дракослята. Или ослоконы — Димы воюют за этот вариант. Они взрослые мужчины двадцати лет — у них важнейшие дипломатические разборки, когда мозги после пар похожи на детскую кашицу из коробочки, которую Арсений покупает в качестве исключения (и которая составляет основной пункт его расходов). Они с Шастуном виделись на дне рождения Иры на прошлой неделе, и Арсений упрашивал его бухим сделать ему расклад, будет ли Арсений блевать (потому что позорник); но Антон, не менее пьяный, заявил, что нельзя гадать под алкоголем. Арсений надулся — не как жаба на ветру. Скорее, как голова Тамары Васильевны, когда они пытались нагреть пространство в блоке включенными духовками. Прилетело им знатно тогда; а в моменте позже Арсений изображал капризного ребенка, а Антон дышал ему в ухо и канючил прощение. Наутро Арсений прокручивал в голове оставшиеся воспоминания, и ловил себя на мысли, что они удивительно быстро нашли одну волну и чувство полной свободы друг с другом — и Арсений то всегда в людях выискивал. И всё это не пугает, но озадачивает, потому что он, вроде как, всё для себя решил, и Андрею дал зелёный свет, но Антон начал волновать его — с их первой встречи. — Привет! — радостно бормочет тот и получает на лапу сразу пачку доширака, на который смотрит, как на устрицу с глазками. — Привет, Тох, — Арсений улыбается ему и шагает в квартиру смело; именно об этом уровне свободы он и думает частенько последнее время. Они виделись дважды, и только единожды — трезвыми; но Арсению хватает на этот раз, чтобы сразу всё для себя понять в отношении Шастуна — неловкого, взбалмошного и рубахи-парня. Разве что футболка под этой рубахой неизвестна ему пока, но Арсению кажется, что всё впереди, что бы карты и он сам ни решили. Никаких шагов в болото — только преисполненное и осознанное хождение по его поверхности. А может, Арсений просто выёбывается, и на самом деле знать ничего не знает, но ему с Антоном хорошо, и этого пока достаточно. Антон снова с ряженкой в руках — и Арсений, который голодает из-за задержки стипендии последние дни, просит с жалким щенячьим видом и ему налить, хотя он фанат греческих йогуртов; но слишком жирно будет при его суммах в кошельке. — Хочешь поесть? — сочувствующе спрашивает Антон, когда наблюдает за всасывающим молочку Арсением — у того амбиции пылесоса, не меньше. — У меня сестра на днях приходила, наготовила всего, а я столько не съем, я ж дрища. Арсений едва ли не стонет от желания согласиться; какие-такие сексы, лучше пихните Арсению что-то в желудок, да побольше. Он не фанат больших членов, но точно — багета с чесноком, который достаёт Антон, и «Чеддера» — Арсений очень завидует такой продуктовой корзине. Но соглашаться не спешит, ему и так неловко, что Антон с ним тут нянчится за «спасибо». — Ты слишком хороший, — выдаёт в итоге Арсений так, будто родил ежа сразу с иголками, и тихо хнычет от стыда, но принимает протянутый ему бутерброд. Антон с такой заботой на него смотрит, что Арсений чувствует себя змеёй, которая укусила его любимого пса, а потом нежно так улыбается, прежде чем отойти и встать у столешницы. В голову лезет всякое, например, то, как они валяются на его кровати в комнате в общаге; как Антон пыхтит, пока давит картошку в пюре вилкой — он с таким же усердием резал сыр; как они обстёбывают Дим с ног до головы, а те лишь закатывают глаза и называют их «пидорами». Арсений поздно замечает, что пялится, пока сыр стекает по боку хлеба почти ему на пальцы. Да и вообще, он пришёл не влюбляться в Антона Шастуна — он всё для себя определил и выбрал безопасную комфортную зону не чтобы залипать на парнях. Которые, безусловно, очаровательные со своими этими кудряшками и воротами маек до пупа, но совершенно ненадёжные. Шестое чувство в Арсении злобно кусает его за душу. Арсений встряхивает головой, и слышит действительно почти ежиную усмешку. Они снова встречаются взглядами, и у Шастуна от улыбки гусиные лапки у глаз — Арсений никогда, наверное, не видел, чтобы это выглядело так красиво. Может, Антон — анимаг? — Если прям неловко тебе, то я принимаю натурой, — говорит тот ехидно, и Арсений прыскает прежде, чем покраснеть от их гляделок. — Дать за бутер. Жесть, — совершенно серьёзно отвечает он. — Согласен. — Тем более, тут чеснок, неприятно будет целоваться. — Арсений любит чеснок, на самом деле, но не настолько, чтобы им обмазаться, снять штаны и бегать. — А ты согласен? Целоваться за бутер? — хмыкает Антон так, будто это обычное дело. — Ты, по факту, спас меня от смерти, рыцарь, — увиливает Арсений. Он не знает, что ответить, потому что он сюда ходит за раскладами на свидания с другим парнем, и всё это как-то плохо пахнет. Вернее, конечно, квартира, где живет Антон, пахнет хорошо, тем более, здесь куча свечек и аромапалочки для атмосферы. Но сам факт — наверное, прежде, чем кого-то обнадёживать, надо самому решить, чего он на самом деле хочет. Особенно, когда вы знакомы от силы неделю. — Не, я скорее подвальная ведьма. Заключил с тобой чёрный договор, так что ты проклят на стёб Дим, пока мы не поцелуемся. Антон говорит об этом так легко, будто сосаться с парнем — его самая большая мечта; он вообще не выглядит, как гей, но Арсений больше похож не на гея и не на панка тоже — Арсений похож на долбаёба. Но он любит свои волосы. — Похоже я хожу с этим проклятьем уже третий год, — хмыкает Арсений. — Хорошо, что ты переезжаешь к нам в общагу, мне будет проще отдавать долги, — он играет бровями, сам не понимая, заигрывает он или просто прикалывается; и вместо мыслей кусает наконец бутерброд. Арсений не знал, что от еды можно получать оргазм, но его вкусовые сосочки воют и мечутся по рту, по ощущениям, потому что под сыром оказывается какой-то солёный травяной соус. А Арсений — главный фанат соли в этом городе. Он тихо стонет всё-таки подстать своему желудку, который наконец получает еду. — Ты не ведьма, ты богиня, — бросает Арсений, причмокивая от удовольствия. — Может, бог? — Ну тогда и колдун, а не ведьма. Звездочёт-алхимик, — хихикает Арсений. — Это разные профессии. — Зато загадочные. — Я загадочный? — Антон выгибает бровь. — Ещё какой, — Арсений смотрит на него исподлобья не менее таинственно, и Антон, чуть сбитый с толку, отводит озадаченный взгляд. Потому что главная загадка — это почему Арсению с ним так комфортно, словно они в детском саду делили один горшок, а теперь делят одну постель. Он уже давно успел потерять интерес к новым знакомствам, потому что люди все плюс-минус одинаковые, а парни вокруг него — тем более, но Антон увлекает без ясных на то причин. Просто, сам по себе. — Ну что, расклад? — Антон хлопает себя по бёдрам, когда заканчивает мыть посуду, а Арсений сидит сытый и довольный. — Да, — улыбается он и прикрывает глаза, едва ли не начав тереться о стенку, как кот. — Спасибо за еду. — Спасибо, что объяснил, что это за зелёная жижа, — усмехается Антон, потому что половину их трапезы Арсений рассказывал ему, что такое «Песто» и с чем его едят (буквально). — Очень вкусная жижа, согласись. — Соглашусь. Сегодня опять на вопрос? — Антон берёт в руки карты и начинает их тасовать машинально сразу же — руки красиво перебирают картонки. Арсений задумывается — в прошлый раз он сделал всё, как сказал Антон, правда, ответа на свой вопрос он так и не получил, хоть свидание и прошло отлично. Следующее уже завтра, и Арсений надеется на положительный прогноз и подтверждение того, что он всё делает правильно. — Нет, — качает головой он. — Давай на ближайшее будущее. — Что, со свиданием не получилось? — Нет, почему, всё отлично было, — хмыкает Арсений, но подробностями делиться почему-то не хочется. — Я не то чтобы на сто процентов верю в такие штуки, если честно, хочу, наверное, проверить это всё. Антон жмёт плечами и с привычной полуулыбкой продолжает мешать колоду. — Сдвигай, — говорит он, протягивая Арсению аккуратную стопку. А потом продолжает мешать, перевернув часть колоды, и Арсений пытается ещё усерднее разобраться в этих магических ахалаях-махалаях; но не то чтобы это венчает успех. — Так, — Антон вновь раскрывает колоду веером, рубашками вверх. Арсений касается его пальцев, когда тянет на себя карту, и ему хочется знать, что у Антона спрятано в полах его мантии, которая сегодня висит на его плечах тряпкой и почти прячет ключицы. Он никогда не чувствовал себя так странно, как сейчас, потому что ни один человек в мире не подбирался к нему за считанные дни; но Антон не обсмеивает его причёску, его жизнь, выбор профессии и поддерживает глупые шутки, и это выливается в какое-то хрупкое, но тёплое доверие — может, немного наивное. Но кто Арсений такой, чтобы себе отказывать? Тем более, вряд ли произойдёт катастрофа, если они перестанут делать вид, что они должны притворяться почти незнакомцами; потому что это, очевидно, не так, даже если номинально они и знакомы всего несколько дней. Они цепляют взгляды друг друга снова, и Арсений улыбается. Антон подвисает, но отвечает ему так же — чуть шкодливо, чуть заговорщически, и явно ловит общий настрой. Арсений готов драить полы на этаже месяц, чтобы выпросить у Тамары Васильевны койку для Антона в их комнате — он совершенно не хочет терять этот комфорт и тонкую нить понимания. — Так, — дёргает Антон головой вниз, разрывая их контакт, и Арсений снова трясёт башкой, как хорёк на водопое. Волосы путаются и делают его похожим либо на Баки из «Марвела», либо на девочку из звонка (это уже озвучивает Антон). Арсений понимает, что поспешил с выводами по поводу добропорядочности Антона в отношении его причёски, но шутки, почему-то, совсем не обижают. Он собирает волосы в хвост и оставляет выпавшую прядку на лбу. Антон долго смотрит и шутит что-то про принца из «Русалочки» и про «завлекалочки», но Арсений так смеётся со сравнения с принцем, что почти всё пропускает, а потом пытается чесать волосы вилкой, потому что на саму Ариэль он больше похож. — Так! — посмеиваясь, почти возмущённо одёргивает их Антон и кладёт перед ним две выбранных карты. — О, так у тебя всё тут вообще хорошо в этот раз. Императрица, короче, как символ мудрости и доброты твоей, но это так, по хуйне лясы точить. — В смысле, по хуйне? — возмущается Арсений наигранно и складывает руки на груди деловито. — Я мудрый и добрый, это правда, — гордо заявляет он. — Звучишь так, будто пытаешься зарекомендовать себя перед женихом, — смеётся Антон. — Всё может быть, — усмехается Арсений и отходит, чтобы налить им чай. — Ну так что там ещё? — Так, — сорит словами-паразитами Антон. — Этап личных свершений, перемены и зарождение нового в любви, — Антон очаровательно покусывает палец, перебирая, наверное, в голове всевозможные значения кучи карт. Арсений удивляется, как так попадает уже в который раз. Только что с тем гаданием на святки было он не может понять, но откидывает эти мысли — это просто бумажки (впрочем, как и таро, но последним он верит больше). Действительно, старое, новое, голубое и взятое взаймы (расклад за макароны) — Арсений взаправду похож на невесту. Пар от чашек лижет ему руки, но Арсений залипает на задумчивом Антоне опять. — Ну и тут сила, успех в любви, эмоционально и сексуально насыщенные отношения, типа, ничего не бойся, будь собой. — Живи здесь и сейчас, кайфуй, жизнь одна, я понял, — хихикает Арсений и обнимает подмёрзшими пальцами чашку. Антон кивает, посмеиваясь тоже — они похожи на дураков; первый признак сумасшествия. — За Эмили! — Арсений играет бровями, по-графски оттопырив мизинец. — Всегда невеста, никогда жена… — Ответь, милая, — Антон улыбается ему озорно в ответ. — Сердце может разбиться, если оно не бьётся? — с чувством добавляет он. Антону бы в актёры тоже, в самом деле; но достаточно и того, что он будет жить с ними в общаге — Арсения почему-то слишком радует этот факт. Он смеётся и чокается с Шастом чашками; над этим вопросом из мультика Арсений тоже думал, на самом деле, но не нашёл ответа — ну и пусть. Ему хватило бьющегося и разбивающегося, и поэтому он здесь. Антон же неизменно получает оценку в пять звёзд.

***

Арсений внутри напоминает то ли изюм, то ли высохшую вампиршу из недавно посмотренного сериала — что-то явно скукоженное и обессиленное, в общем. И не только внутри, наверное — он, вроде как, слился с пылью на полу, если Тамара Васильевна никак не прокомментировала его появление в общежитии около одиннадцати. У Арсения было, кажется, восемь пар, или сто сорок, он не уверен, но всё, на что его хватает, это не думать о вчерашнем свидании и не срать бабочками от влюблённости — он, наверное, какой-то неправильный влюблённый — а просто упасть лицом в подушку и задохнуться в ней. Правда, мозг Арсения умнее самого Арсения и задохнуться не получается, зато ему становится чуть легче, потому что не нужно держаться на ногах. Да и всяко лучше, когда тело приятно гудит, а тёплая ладонь поглаживает его плечо почти сочувствующе, а не скакать, изображая клоуна, в чешках, которые едва натягиваются на сорок третий размер ноги. — Устал? — спрашивают у него голосом Антона, и Арсений улыбается. Голос Шастуна всегда заботливый и тёплый какой-то по особенному, как будто Арсений не прохожий, позарившийся на его картонки; Антон вообще очень хороший, и для этого знания не обязательно быть долго с ним знакомым. — Угу, — мычит Арсений и ластится о чужую руку котом. — Чувство, что меня кинули в овраг, а я не сдох. — Хочешь, помну тебе плечи? — Ты и швец, и жнец, и на дуде игрец? — устало улыбается Арсений. — Типа того, — фыркает Антон как-то по- хорячьи. Арсений приподнимается на локтях, разлепив глаза, и хмурится. — А ты чё здесь делаешь? — Живу. Арсений переводит взгляд куда-то ему в ноги, и его мозг, если бы это было возможно, вспотел от напряжения; но Арсений глазами хлопает и думает, что он всего-навсего сошёл с ума. Обычное дело. — Я попросил вашу коменду переселить меня к вам, — Антон улыбается шкодливо, совсем как ребёнок. — Я, вроде как, ей понравился. Арсений натурально хуеет и ахает слишком уж картинно, наверное — но ему можно, он ещё не выпускник. Антон удушено хрипит, когда его стискивают в объятиях, но Арсений не может не. — Наконец-то хоть кто-то в этом блоке ей нравится! — Арсений целует Антона в щёки в порыве, но тут же оседает и отводит взгляд, а потом безбренно падает назад на кровать, чтобы наслаждаться чужим удивлением. Шастун сидит на полу с лицом крайне озадаченным, но как будто обрадованным. Правда, у Арсения больше нет сил смотреть и на него красивого, и он прикрывает глаза. Мысль такая дразнящая, заметная, но правдивая — Антон красивый. А Арсению от этой мысли совсем ничего не жмёт. — Антон, — бубнит он в матрас. — А ты гей? — А как ты?.. — давится Антон воздухом, но Арсений не успевает ответить ему. — О, вы уже познакомились, — доносится из прохода, и Дима, даже не взглянув на них, принимается копаться в шкафу. Значит, гей. Тот натужно поскрипывает и опасно покачивается, но кроме Антона никто не дергается, потому что знают — спасения от этого нет. Можно, конечно, постараться дышать в сторонку, но если эта рухлядь решит упасть, то она упадёт в любом случае. — Антоха, это Арсений, Арсений — гей. Антон смотрит на него, глаза выпучив, а потом нервно смеётся. — Рыбак рыбака, — шепчет он с ухмылкой то ли блядской, то ли бесовской. То ли черти у него носят лифчики и кружево и блуждают по бесконечным трассам его головы. Арсений вот иногда носит. — Я в душ, — оповещает он и, закинув полотенце на плечо, оставляет Антона обескураженным. Вода ему достаётся едва тёплая, и Арсений материт всё, на чём свет стоит, и на чём он стоит, потому что наворачивается на склизком кафеле, который угажен чьей-то спермой. Антону он уже сочувствует — тому в их общаге будет хорошо, только если он вылез из бомжатника, где угол вместо толчка и помойка в роли холодильника. Про их условия в ИТМО он спросит когда-нибудь позже, потому что глаза закрываются по пути до блока, и он падает назад на кровать обессиленным мешком. Душ ему не помог. — Антон, — тихо зовёт он всё равно. Его хватит на десяток слов, свитых из любопытства, не больше — нужно ещё сил, чтобы забраться под одеяло. — М? — Тот, лёжа на застеленной уже постели, поворачивается к нему мгновенно, и лижет взглядом плечи в родинках — Арсений всё понять не может, почему всем его мужикам так они нравились. Антон, правда, не его мужик, но тому всё равно нравится. — А почему ты именно ко мне в комнату просился? Ты же наверняка знаешь здесь кого-нибудь, как минимум через Иру. Вопрос наитупейший, да и не удовлетворяет любопытство совершенно, потому что Арсению не на него хочется знать ответ. Но потешить чувство собственной важности будет классно, если он действительно будет причиной. Антон усмехается и кивает, потому что глупо думать, что он одинокий волчара — о Шастуне-колдуне молва ходит-бродит уже давно по общаге; он говорил, что после карантина и праздников клиентов прибавилось. — А чё нет? — отвечает. Арсений кивает серьёзно — действительно. — Ты прикольный. Мы хорошо ладим, вроде как. Да и как я тебя оставлю одного на гетеропоприще стёба Дим. Нам нужен союз. — Хуюз, — бухтит Позов, шлёпая по полу в мокрых сланцах. — Спелись уже, а? Две минуты знакомы, и всё, пизда рулям. Слышь, Масло, у нас тут «наши вашим хуями машут», прикинь. Арсений только улыбается. — Мы не две минуты знакомы, — фыркает он. — Ты будто знаешь его всю жизнь? — паясничает Масленников, и ставит на стол тарелку с макаронами. Арсений скрючивается, чтобы до желудка не дошёл запах, потому что он ел утром, а сейчас кроме куска огурца у него ничего нет. Но в него прилетает что-то твёрдое и что-то холодное следом — Арсений хмурится и хочет набухтеть на всех в этой комнате, но это оказывается яблоком и сырком с апельсином. Антон улыбается ему мягко и возвращается к ленте инсты, а Арсений пялится на его подсвеченное экраном лицо ещё минуту. — Ой-й, поплыл пацан. — Потеряли пацана, он больше не наберёт… Арсений садится и начинает яблоком хрустеть, игнорируя всячески приколы — ну бывает, поплыл, да. Как поплыл, так и вернётся — он чемпион в деревне у бабушки был по заплывам в реки. Антон с ним переглядывается понимающе, и Арсений чувствует собственную мощь против великих и ужасных Дим — у него есть тылы. — Я будто его знаю месяц, потому что он мне расклады делает. Масленников хлопает глазами, а Позов усмехается только, умудряясь при том кряхтеть, залезая на свою вторую полку прямо над Арсением — кровать Антона раньше была им диваном и стульями, поэтому драки за место не происходит. — Так ты этот картотёр его? — спрашивает он едва ли заинтересованно. — Ты ему это, нараскладывай там, чтобы он устроился работать, заебал хавку у меня таскать. — Если озвучивать расклады, то не сбудутся, — журит его Антон. Арсений дожёвывает сырок и падает на подушку; впервые он чувствует себя жабой-пакетом надутым из-за глупой радости по какой-то мелочи. Антон теперь живёт с ними, и это, безусловно, прекрасная новость, потому что больно он Арсению нравится — что же тут поделаешь, если он такой. Уютный, загадочный и неизменно правый со своими картонками. Вот вам и перемены — и жезлы, и кубки, и что там ещё.

***

Арсений пыхтит, сидя с книгой Тарковского, и кровать поскрипывает его злобе в такт. Он всё может понять, но не трахаться же пять часов подряд — откуда столько сил? Арсений уже перебирает всевозможные шутки про оргии и «Гэнг-Бэнг», но ему правда неясно, откуда у сценаристов столько в первую очередь времени — у актёров холодная война со всеми, кто более свободен, чем они, то есть — со всеми. — Ты сейчас откусишь кусок стены, — говорит Антон, захлопнув за собой дверь, и Арсений готов откусить ему голову. Он играл самку богомола на первом курсе, у него есть мало-мальский опыт. Тот ещё, как назло, тупо ложится лежать, кинув кроссовки и рюкзак у двери, но Арсению думается, что начинать язвить над ещё не обжившимся человеком — просто некрасиво. Но Антон трёт глаза и пялит в Димин матрас, не двигаясь, и Арсений раздражается ещё сильнее — он и сам любит пинать, что пинается, но не может себе позволить, и это его выводит на яд. — Чё, устал? — едко плюётся он так, чтобы было понятно — если ответить «да», Арсений сожрёт его до последнего суставчика. — Да нет, глаза просто очень болят за компом по восемь часов сидеть, — отвечает Антон совершенно беззлобно, и Арсению становится стыдно. Он может понять его — у самого проблем с глазами ворох, и на душе кошки очень осуждающе лежат, воткнув когти в желудок; мог бы и не наезжать так сразу. — Прости, — тихо роняет он, а потом, не отрывая взгляда от книги, наугад бросает в него каплями. Антон удивлённо хмыкает, отматерив своё, потому что Арсений, кажется, попадает ему по лицу флакончиком. — Хуя се ценник. А откуда у тебя? Ты же у меня кормишься постоянно, — спрашивает Шастун немного встревоженно. Он единственный в их комнате лояльно относится к тому, что Арсений прилипает как шапка-гондонка с просьбами его покормить. — Ну, мне сказали, что если я дешевые капли буду в глаза лить, то эффекта не будет, а деньги переведу, поэтому я дорогие покупаю. Не то чтобы я совсем нищий, если что. А ещё я просто транжира, не думай, что за моей бедностью стоит великий путь героя, который спасает оставшуюся сироткой дочь соседки. Я просто люблю тратить деньги на фигню. И на капли. Антон усмехается, а потом отвинчивает крышечку. — Тебе точно не жалко? Дорогие же. — Для таких красивых глаз — нет, — отвечает Арсений без всякого двойного смысла. — Тем более, я должен тебе макароны с сыром, а сыра пока не предвидится. Глаза у Антона и правда удивительные — как у какого-нибудь мага-травника. — И поцелуй за бутерброд. — Точно. Они замолкают — Антон обладает удивительной способностью уживаться с ворчливым Арсением, потому что прекрасно мимикрирует под обстановку: не шумит, ржёт раз в час над тик-токами, не треплется по телефону, не дрочит в ночи, но это только по причине того, кажется, что из-за хлипких кроватей у него зад провисает. Вот тебе и по кочкам, по кочкам, и в ямку «бух!». Арсению с ним максимально комфортно живется, а ещё из-за равенства сил в их комнате теперь постоянные баталии Дим против Артонов, как их назвали первые. Изначально, чтобы пошутить по-гейски. А потом это прицепилось ко всем их знакомым из блока и с других этажей. Правда, очень агрессивный технарь один раз очень ясно сказал, что набьёт им морду в тёмном переулке, но Арсений таких угроз слышал столько, что пальцев всего блока не хватит считать. Последнее, что волнует Арсения — это сплетни про него и Антона. Потому что ну, в самом деле, когда тебя сводят с классным и красивым парнем, хули отнекиваться? А вот с кем Арсению точно не живётся, так это с соседями сверху, которые продолжают стонать во весь голос, вопить «Володя!» и «Авдотья, девочка моя, давай глубже», и возникает всего два вопроса: почему они не могут быть потише и кто в сознательном уме называет дочь Авдотьей. И если Арсений ещё как-то привык к тому, что в этой общаге ебутся все, кроме него, то Антон, живущий здесь меньше недели, выглядит, как погрызенный провод, вставленный в розетку. И кто теперь тут ещё хочет откусить стену — или, вероятно, член Володи, чтобы Авдотье нечего было брать глубже. После очередного стона, громкого настолько, будто Авдотью вжали в пол и заставили грызть бетон, чтобы акустика была лучше, они синхронно вздыхают, потому что сил терпеть не остаётся ни у кого. Арсений уже теряет буквы в пути в попытках познать великого Тарковского — может, это от усталости, потому что доходит десять, а он после пяти пар. Но перспектива обвинять соседей во всех грехах смертных нравится ему больше. — Так. — Арсений откидывает книжку в сторону и вскакивает с кровати — ему сделать это проще, потому что он купил рейки, чтобы жопа оставалась на месте, а не висела у пола. — Давай, я встаю на руки, а ты берёшь меня за талию и поднимаешь. Вверх ногами. — Хорошо, — без всяких вопросов отвечает Антон, хотя тень удивления, конечно, проскальзывает в его взгляде. Но что Антон понял хорошо за время их знакомства, так это тот факт, что Арсений ёбнутый — и лучше с ним не спорить, иначе эта восхитительная душнила как скунс всосёт воздух. — Неважно, есть у вас презик или нет, щас будет вам топот маленьких ножек. — Но у тебя сорок… — Маленьких ножек, я сказал, — бухтит Арсений. Он не зря учился столько лет, чтобы теперь использовать свои навыки не только на благо других людей, но и себя любимого. Он немного коряво, но всё-таки встаёт на руки, и Антон безукоризненно выполняет свою часть работы. У Арсения кровь приливает в голове, но он не сдаётся и начинает агрессивно топтаться ногами по потолку. Иногда «Тик-Ток» может быть образовательным, потому что он увидел это чудо именно там. Мог бы, конечно, просто залезть к Диме на кровать и полежать там, но боится провалиться задом до своей нижней койки, а Антон хороший крепёж — и держит очень крепко своими этими тёплыми руками. От которых, если бы вся кровь в организме Арсения не влилась в голову, он бы точно возбудился. Впрочем, даже отсутствие крови ему не мешает. Он стучит по потолку ногами ещё немного, но это не помогает ни на грамм, а стоны, будто соревнуясь с ними, становятся ещё громче — Арсений тихо рычит и просит Антона поставить его на место. Прежде, чем вспомнить про собственное возбуждение от чужих рук и трения члена о штаны, он по закону двадцатилетия ловит приход — отнюдь не наркотический — и чуть покачивается, пока голова не перестаёт кружиться, но потом он оглядывается на тяжело дышащего Антона, который, кажется, так же забыл об их первоначальной цели и губы стоит облизывает. — А почему бы и не соревнование, — тихо роняет Арсений. — Ты же тоже давно не трахался, да? Он не успевает отдать себе отчёт в том, когда и почему успел принять это решение, просто всё — чужая красота, комфорт, ненавязчивый флирт, ощущение рук у самого паха — складываются в простое: почему нет? Антон лихорадочно кивает, и они подаются вперёд, друг к другу — то, что они творят губами, мало похоже на поцелуи, но Арсению нравится вся эта резкость. Он устал, что его обхаживают, как будто он что-то слишком хрупкое; хрусталь в родительском серванте. А он больше нож в отцовской коллекции. И Антон то ли угадывает, то ли не может себя держать просто. — Блять, — ругается Арсений, скидывая футболку. — Натёрли шишки друг другу, заебись. — Такая пошлятина — это моя прерогатива, — отвечает Антон и стягивает через голову худи. — А сложные слова — моё. Получается, передаётся воздушно-капельным. У Арсения температура тела мгновенно поднимается, он чувствует жар, как будто после хороших отжиманий на физкультуре — только умирать не хочется. Наоборот — жизнь вдруг кажется невероятной перспективой. — У кого будем? Арсений тормозит, но ногтями продолжает скрести его теперь уже голые плечи, которые едва ли не горячее рук. — Ты чё, придурок? Я не собираюсь биться башкой о второй этаж. Падажжи секунду, — бросает Арсений и делает шаг к кровати. — А ты сверху? — чуть напрягшись, спрашивает Антон, уже, кажется, готовый расстроиться. — А я суперпассив. — Это типа?.. — Это типа «паверботтом», но я не люблю пошлые иностранизмы. Так что я на тебя сяду. Антон открывает рот и закрывает его чуть обескураженно, но в его глазах блеск не менее предвкушающий и лихорадочный, чем был. Арсений хватается за покрывало и дергает его в сторону — на этом кишащем палочками и прочей живностью ужасе он не собирается лежать и класть на эту хтонь Антона. Арсению интересно, хватит ли этой секунды ему, чтобы передумать, ведь это же Антон, они так хорошо дружат — наверное, они уже дружат, да, по крайней мере, для него. Да и у Арсения, вроде как, что-то наклёвывается с Андреем, который хороший и понимающий. Но он, стащив одеяло с подушкой на пол, который, наверное, грязнее, чем улица, оглядывается на Шастуна, который наблюдает за ним, привалившись к основанию кроватей. Арсений скользит взглядом по его торсу и тёмным соскам, перехватывает взгляд — желающий и искренний в этом, и понимает. Конечно, он не передумает — это же Антон; его таролог, который обещал ему что-то новое, советовал принимать дары жизни, ведь вокруг столько возможностей. И первая, получается, это он сам. Тем более, один раз — не пидорас, в день или вообще, неважно, у них есть благая цель. А гей Арсений и так. Он тянет Антона за руки к себе и разворачивает, пытается заставить лечь назад, но не может разорваться между желанием целоваться или быть зацелованным — почему-то Антон выглядит как человек, который его всего вылижет, не оставит и одного неласканного места. Арсений не боится оступаться — они не встречаются, и никто не изменит ему и врать будет не о чем, поэтому его ладони влитыми ложатся на чужие худые щёки, а губы ищут в жажде ответа. Антон своими крепкими руками прижимает его к себе теперь совсем с другой окраской, гладит родинки и ямочки на копчике, вылизывает его губы, а после — шею, мочки, кожу за ушами, кусает кадык; Арсений всегда прав. И в моменте ему кажется, что в этой любви — взаимовыгодной и утешающей, буквально заглушающей таких лишних соседей — больше от правды. В ней, кажется, больше, чем давняя нехватка оргазма, и Арсений верит сам себе ещё одну долгую секунду, прежде чем Антон падает за ним на импровизированную постель и принимается ласкать его грудь, нашёптывая между поцелуями что-то про красоту. — Молю, только погрубее давай, — просит Арсений без стеснения. Антон отфыркивается от кудрявой чёлки и нависает над ним, тяжело дыша. Смотрит в глаза, ищет что-то — сомнения, что ли, — а потом выдаёт ни разом не утешающее: — Я искал тебя всю жизнь, — говорит, и у Арсения, кажется, рёбра решили поменять порядок, будто они всё же в школе, на физкультуре, так их тянет. Но он лишь усмехается — тоска по любви в целом, кажется, даёт о себе знать. — Ты точно хочешь? Этот вопрос выбивает из головы Арсения всякую чушь тут же одним большим пластом удивления; он выгибает бровь и смотрит, кажется, достаточно красноречиво, что Антон краснеет до ушей. — Я сам предложил. — Но у тебя же там свидан… — О боже, заткнись, — Арсений закатывает глаза и затыкает его сам, впрочем; а потом переворачивает их обоих. Антон едва ли не бьётся головой, но одеяло, хоть и не слишком мягкое, чуть облегчает его долю. — Вот поэтому я люблю быть сверху, — шепчет Арсений ему в губы. Он целуется мокро, жадно подаётся на ласки, ему хорошо — и он просто позволяет себе это «хорошо» получить, вместе с красивым парнем, и хорошим, наверное, сексом, просто так, без дешёвых драм, даже если он переигрывает со вздохами в обшарпанных декорациях общежития. А Антон поддерживает его игру. От его тела идёт тепло, тощие руки крепко стискивают бёдра, и Арсений крайне обнаглевше трётся о чужой член в штанах и постанывает едва. Он правда очень-очень-очень давно не трахался по собственным меркам, и у него снова спермотоксикоз начнётся, как в пятнадцать лет, если ничего с этим не сделать. Но, впрочем, ему и не мешают — делать. Даже поддерживают. Арсений думает завербовать его помогать прогонять материал — отнюдь не камасутры. Он картинно-громко стонет, чтобы точно все слышали — у Попова есть секс, и длинные волосы этому совершенно не помеха; но с последним выводом в прямом смысле он поторопился, потому что красиво как в «Сумерках» не получается. Антон отплёвывается от прядок, а Арсений тихо смеётся — он на всех граблях прыгает так, будто это норматив, — и тянется за резинкой. — О… Вау, — выдыхает Антон, забавно сведя глаза, чтобы Арсения, нависшего над ним, рассмотреть в деталях, как можно лучше; тот видит его облизывающий взгляд — даже взгляд у Шастуна вровень языку. — Тебе так идёт очень. — Я приму к сведению. Ты когда-нибудь жопу мою лапать будешь? Антон подвисает немного, а потом смеётся, но выполняет приказ — и теперь Арсений стонет громко, но натурально. — Свалился на мою голову, — шепчет Антон ему в губы, разгоняясь. Его мышцы ходят под ладонями Арсения, настолько тот подвижный — и худой, можно нащупать каждую — извивается под ним ужом, и действительно не нежничает. Арсения заводит та смелость, с которой Антон сжимает его зад, вжимает в свой пах, пытается направлять — тщетно правда, потому что Арсений если не сильнее, то всегда знает, на что давить. Сейчас он проходится подушечками пальцев по ушам, и Антон дёргано вскидывает бёдра. — На голову я ещё не сваливался, — мурчит Арсений. — Даже на член пока нет. Но это поправимо. Шастун прикрывает глаза, когда Арсений повторяет свой какой-то слишком невинный жест, а после запускает руки в его кудри и приникает к губам. Они скорее сосутся, но так мокро, ужасно возбуждающе. Антон вообще совершенный кошмар, богоподобный ужас — красивый, обольстительный, когда надо, и простой до невозможности; если бы Арсений был коктейлем, то Молотова. Да и не взорвался пока вместе со своими яйцами только космическими силами. — Штаны снимай, не могу уже, — выдыхает он прерывисто. — Растягивать не надо, я с утра себя дилдаком брал, смазка в корзине под кроватью, — отчитывает он заученную наизусть памятку. Потому что за неимением альтернатив даже резина не так плоха — хоть и порядком муторно кончать. Антон больше не изображает из себя удивлённого девственника — тот определённо не девственник — просто тянется к корзинке, чуть не вытягивая вместе с ней клубок пыли, который кажется кровожадным от своих размеров. Смазка страшно пахнет химозой, но Арсения ничего не отталкивает — между ними столько химии, что любой мармелад всех цветов радуги позавидует. Он мельком думает, когда Антон стягивает с него штаны до колен, проходясь по коже на всём пути рук: думает, а трахается ли Андрей так же хорошо? Тут же становится стыдно — Андрей, ведь, не про секс в первую очередь. Это про искусство и взаимопонимание. Правда, и Шастун тоже, хоть его искусство менее очевидно на первый взгляд, но это другое совершенно. Андрей — он понятный; Арсений знает его много лет. Он до боли вцепляется в железное основание кровати, надеется не сломать пальцы о прутья. Плевать — это кажется несправедливым и кощунственным сравнивать двух мужиков прямо в процессе; или он боится насравнивать чего. Но в целом, на это времени останется ещё предостаточно — ремонтировать общежитие ИТМО будут ещё год, а значит — полтора. Но Антон справляется с выбиванием мыслей куда быстрее самого Арсения, которого дебри извилин заводят не туда так, что даже член чуть опадает. Но одно касание руки к головке, а другой головки — к простате, делает Арсения медитирующей какой-то выпью; мыслей не остаётся в целом, кроме желания деть куда-то столько чувств — хотя бы голосом. А кровать скрипит и бьётся о стену. — Блять! — взвизгивает он. Антон делает, как надо. Очень правильно, да, слишком — может, Арсений придумал его себе, этого Шастуна? — Давай наверх. Ты, — рвано бормочет Арсений. Почему-то впервые хочется посмотреть, что будет; как будто ничего, что помешает ему получить оргазм. Он слышит нахальную ухмылку и удивляется тому, как Антон Шастун сочетает в себе своего в доску компьютерщика с этим. Он не может дать «этому» название, но оно точно есть. Оно есть — тем движением слитным, хотя, скорее, влитым, которым Антон их переворачивает, пускай забавно ударившись плечом о кровать — поразительный человек. У Арсения, конечно, много в запасе слов, но сейчас ему не нравится ни одно. Теперь тянется за резинкой Антон, потому то спермофондю Димам и им самим точно не нужно, но Арсений сам забывает вовсе об этом — его колотит от холодка по коже после мокрых поцелуев, и вообще от Антона колотит, который гладит его бёдра и легонько дёргает на себя. Входит одной головкой, но так хорошо и так долгожданно, что Арсений стонет и расплывается в улыбке. Тело ломит истомой, кровать, за которую он хватается, бьётся о стену, потому что Арсений хоть часть своих чувств хочет куда-то сублимировать, и всё получается. И их первоначальный план, потому что Володя и Авдотья затыкаются наконец, и потрясающий секс. Антон укладывается рядом и коротко целует его шею у челюсти, а Арсений только всей грудной клеткой пытается надышаться и чувствует, как на его тело скользит одеяло с чужой кровати, укрывает от сквозящих окон. Арсений смотрит в чужие довольные, озорные глаза, и улыбается им — ему в целом. — Ты красивый, просто пиздец. — Спасибо, — неловко отвечает Арсений, а потом губы жуёт не зная, что ещё сказать. — Мы же… просто так это, да? Ну, без всякой любви до гроба там. Антон цокает и вздыхает показательно, типа, я же спрашивал тебя. Впрочем, говорит это же: — Я же спрашивал тебя. Конечно, просто так, мы же договорились. А тебе не понравилось? — Ну мало ли, у меня волшебная жопа. Понравилось, конечно. — Это правда, но она не действует, как приворот, — смеётся Антон. — Ну вот и не выёбывайся, — добавляет и ложится на спину, в потолок смотрит, а глаза у него всё ещё красные. Арсений вспоминает его забавные очки, которые делают из него мальчика-который-выжил-в-двоичном-коде, и немножко зубрилу. Всё-то Антону идёт — вот же чертила. — Хочешь анекдот? Антон оборачивается и усмехается, чуть щурясь. — Это никогда не предвещает ничего стоящего, но давай. — Я и не говорил, что он будет хороший. Так вот. Учительница геометрии никогда не попадёт в рай, потому что она чертила. Антон сначала смотрит на него так растерянно, что Арсению кажется, что вот хуже анекдота быть не могло, а потом надувается, как рыба-ёж и ржёт во всю глотку. — Какая кринжатина, я ебу, — хохочет он. — Согласен, — бухтит Позов из прохода. — Эй, Димас, слышь? Ты мне должен пятихатку! Арсений даже не дёргается — вряд ли хоть какая-то отговорка подойдёт. Только если «проверяли твёрдость полов», и та с натяжкой. Арсению не страшно — ну постебут, а они с Антоном постебут их в ответ. Мелочи жизни. Зато тихо. — Бля, серьёзно? — отзывается Масленников из коридора. — Бля, ребят, вы что, не могли подождать ещё два дня? — Вы спорили на наш секс? — ведёт бровью Арсений, садясь на их импровизированной постели, и тянется за пачкой сигарет в тумбочке. — Тамара Васильевна орать будет, ты чё, — одёргивает его Антон, но он лишь отмахивается. — Да, конечно. Два гея в одной комнате живут — дело времени, — отвечает Позов, плюхаясь на стул. — На заметку, геи не любят всех геев априори, — фыркает Арсений и делает затяжку. — Мы просто пытались унять соседей. Они ебались часа три во всю глотку. — Ага, — поддакивает Антон, поглаживая арсеньевские ямочки на копчике. — Заебали. Дима на них долго смотрит, вынюхивает всё как гигантская африканская сумчатая крыса, но в итоге кивает. — Понятно. Арс, а ты разве с Андреем не мутишь? Арсений вздыхает снова — все, почему-то, считают своим долгом сказать об этом, когда он голый лежит с другим парнем. — Нет, ну мы ходим на свидания там. Но в целом — пока нет. Дело времени, как ты говоришь, — он выкидывает сигарету в стакан с протухшей водой и поднимается, наконец, с пола. — Я в душ, — говорит и, натянув на себя шорты, хватает полотенце. На Антона не оглядывается — почему-то боится просто; чтобы совесть его не загрызла — всё-таки, его сладкие речи больше похожи на отговорки. А свидание с Андреем и правда надо назначить, чтобы вытряхнуть из башки чушь, связанную с его красивым, весёлым и сексуальным соседом. Ну, вот такую чушь, как пример. Когда он возвращается, всё убрано, Антон поменял даже его пододеяльник, который валяется в куче грязного белья — и никакое вытряхивание чуши ему не помогает от нежности, которая прошибает его между рёбер. Правда её перебивают вопли Тамары Васильевны, которая пытается отхлестать его тряпкой.

***

— …так вот и едим макароны с сыром неделю, но Антон, храни его Тамара Васильевна, притаранил свой этот песто дорогущий, и даже вкусно. — Ну, я рад, что ты ешь, — улыбается Андрей. — Да, если бы не Антон, он сыр покупал, а я капли нам на двоих. — Всё справедливо, — кивает Андрей. — Капли делить — это как сосаться почти. Арсений смеётся немного неловко. — Ну, получается, платонически сосёмся. А с тобой буквально, — Арсений коротко целует его в уголок губ. — Ты обещал показать новую демку. — А, да, — Андрей тянется за наушниками и пихает один Арсению в ухо. — И как оно? — Замечательно, как всегда. Антону бы понравилось. Он любит сигаретки без кнопки, — тихо смеётся Арсений. Андрей смотрит на него лукаво, заискивающе, и улыбается. — Чего? — Да так, ничего. Арсений хмыкает, пожав плечами, и включает следующую песню.