белый шум

круговерть. по обыкновению своей — привычка; шаг и шаг влево-вправо, туда-сюда, как коробка с гранатовыми зёрнами — они там все алые-алые и крупные, сладкие такие, что зубы сводит. сочные они. возможно, задохнуться сейчас было бы проще — он не знает; что-то внутри булькает, словно глухо падает и — бам! — снова и снова, где должно быть червивое сердце человеческое (животное?) — пустота, как будто нечто собственное. ежели живёшь множество веков мысленно и нет, всё становится как будто собственным — привычка развивается донельзя быстро; там — там! — всё иное, красочно-яркое, а ещё токсичное, жёлтым неоном пронизанное, и слепит глаза от этого, только в темноте ни цвета, ни света не видно — ничего нет. пусто-пусто-пустота. ежели хочется с нежной опаской вцепиться в чужие плечи, нужно, верно, цепляться: другого шанса не будет; после будет нельзя. хотелось бы видеть оттенки: да пред раскрытыми в ужасе очами предостережение от опасности как красный, зёленая умиротворенность и синий шум морского прибоя; морской прибой слышится частично, словно его нет. но точно знает он, что шум здесь есть. в мыслях — белый шум, и само кругом всё тоже белое. белый — что? что же означает этот «белый»? неудачная круговерть; дзено щурится — не нужно, он помнит себя как безнадежно слепого, утраченное зрение мозолит поврежденную в ходе стычки память. слепота необычна: если моргнуть, есть возможность убрать назойливое ощущение чего-то неправильного, но моргнуть не получается — глаза закрыты. в них соринка — большая, по-больному крупная, по-прежнему янтарный люминофор, слепящий светом, — не выходит убрать его из широких пустых глазниц. глаза закрыты. если их открыть, можно увидеть белый. только дзено ничего не видит: ни белый, ни чёрный, ни серый — ничего из этого совсем не видит. цветов ныне он не помнит, с детства остался только холодный камень —привязать тяжёлой верёвкой к шее и потонуть. если сброситься с обрыва, можно сломать рёбра, упав плашмя о воду; дзено почему-то стойко уверен: падать плашмя о воду больно, рёбра трещат, хотя не должны. и не только рёбра, всё — трещит. как сучья прогнивших деревьев. трещит. как белёсые кости, которые скрываются под толщей снега, толща снега — вода и лёд. где-то там поодаль от него тяжелое дыхание обрывается хрипотой и кашлем; ах, дзено чувствует себя бедным-бедным зверьком, загнанным в клетку. он скулит, ему больно, дзено не чувствует собственных барабанных перепонок. дзено не чувствует мир. ботинок давит-давит, рука тощая на ощупь мягкая, под мыском и каблуком грязным — кровь, всё кругом — белое. если вонзить человеческие зубы в человеческую плоть, возможность есть заразу подцепить; дзено наощупь пальцами ищет пропавшую средь снега ладонь тэтте, дзено раздирает понимание того, что найти ладонь он не может. везде и всюду вокруг него белый шум сейчас. ему чудится топот собачьих лап рядом с головой его, и сам он как униженный, утонувший в грязи. собака лапами по снегу перебирает громко, дзено бы почувствовал сей звук вибрацией по земле, но он не слышит, он не чувствует, он безрезультатно понять пытается, где находится окончание его кошмара. где находится тэтте, упавший несколькими секундами ранее от летящих в него, дзено, пуль. когда хочется слышать, ничего не слышно — всё замерло да остановилось в пространстве и времени быстротечном. ощущать не получается, всё стальное и прерывистое, в пространстве частицы умерли, пространство выбрасывает дзено вместе с ними далеко; морозная пуля пробивает лёгкое — почему он не услышал? булькающий звук крови мерещится в яремной вене, стучит в висках, в горле — немота, хочется кричать. крик тонет в солёном море, дзено тонет в поле красных паучьих лилий — для него они серые. для него они белые, но он не знает, что такое белый (есть только белый шум). падает тело медленно; да-авай, да-авай, вставай — в голове набатом бьётся, а в лёгких — вода, совсем не вкусная, приторная, по ощущениям рецепторов — как болото. болото на вкус как водоросли и тина, а тина — мерзко, водоросли — страшно, в них легко запутаться и застрять, они — верёвка. если накинуть петлю на шею, можно её больше не снять; у тэтте нет ноги — один обрубок, мясо, лицо — в фарш, смотрится уныло и уродливо, щека-щека-щека... как граната зерно — смешно. да, смешно, дзено смеётся, и звук такой хлюпающий, фальшивый и устало-вялый; хочется кричать — не получается: в горле что-то застряло. что-то в горле кричать ему совсем не позволяет. кашель, дорожкой алой кровь изо рта идёт; в груди — дыра чёрная-чёрная, как пространственная, без времени существующая, аномально-живая, бездонная. где-то там — тэтте, но его не слышно, не видно, он умолк и утоп в нише; стоит перелететь парапет масляного моста — как птица. враги общества наказаны быть должны. дзено встать пытается, падает замертво обратно в нору крысиную. почему ничего не слышно? он там, близко, рядом, стоит руку протянуть — коснешься; ох, наивное дитя: тело, инеем покрытое, напрочь застряло во льду. звуков нет, дыхания — тоже, тэтте погребён, дзено — с ним. спи-спи; вся мрачность укрывается туманом, дзено имеет друзей среди темноты и мглы; вникает: тэтте не слышно, сердцебиение землёю не чувствуется, вибраций нет. ничего нет. только белый шум. в ушах диким звоном всё — белый шум; и так постоянно, пока расслышать что-то средь какофонии и гама старается. безвольной ласточкой вниз летит, крыльями цепляется. раненый стерх с пробитой дробью грудью, заледенелый птенец с пустыми глазами; ничего не слышно, ничего не чувствуется. где-то рядом волны качаются с шумом морского прибоя, запах сливы обволакивает, но исчезает сразу, стоит поймать. слезы дзено из золотого в алый красят. спокойная зима укроет метелью неживые тела и спрячет покровом чужую усталость; отрадой едкой напоминает потерю — чего? клинок тэтте мерцает в ночи, но мерцание его мимолетно и скоротечно, к груди дзено прикладывают какую-то грязную тряпку. дзено давится смехом. ему страшно, он понимает: кругом темнота, он, окруженный водой, совершенно один. тэтте здесь нет, он тэтте не слышит. зарево поднимается, горят волосы и плащ. да пули всё летят, труп — решето, решётка, тюрьма и клетка. пустота успокаивает лишь на мгновение. в мире дзено ныне только она. и белый шум.