Экспозиция

Алекс пишет: «Ты сегодня занята?» «Свободна и буду рада тебя видеть». «Приеду через пару часов», «Пожалуйста, будь пожестче». Молодец, мальчик, запомнил — потом шанса переиграть сценарий не будет. Я же не совсем изверг — к тому, что он пишет в чате, прислушиваюсь. Иногда. В Темной тусовке считают, что я диссидентка, фашистка и просто мразь. «Небезопасные практики», «нельзя без афтеркеа», «настоящая Верхняя не занимается сексом с низом» — да на хую я вертела это «тру или не тру». Терпеть не могу сабов, они жалкие и не вызывают никаких желаний, кроме как дать крепкого подсрачника — чтоб со свистом вылетели из моей квартиры. Весь смак — подчинить того, кто подчиняться не хочет: любопытного не-тематика, начинающего Верха, борзого мазохиста. Алекс как раз из последней категории; когда мы впервые списались, он объявил, что его интересует «только боль», но с типичным гонором — между строк так и читалось: «Обслужи все мои хотелки». Аж вопрос всегда напрашивается: малыш, кто из нас сверху — ты или я? Отдельный сорт удовольствия — ставить их, зарвавшихся, на место. Надо подготовиться к встрече. Пожестче, значит. Есть у меня пара идей, которые Алексу могут не понравиться, — но тем интересней. Помню, как мы впервые трахались — в наезднице, он был привязан к кровати, — и я хлестанула его по лицу. Он сморщился: — Не делай так, мне не нравится. — Я тебя не спрашивала, — ответила я и ударила его снова, посильнее. — Развяжи меня, — сказал он. Я проигнорировала. Люблю, на самом деле, когда они пытаются командовать — власть-то все равно у меня. Нет ничего слаще, чем момент осознания парнем, кто здесь главный, и этот главный — сюрприз! — не он сам. На третьей пощечине Алекс смирился. Когда мы закончили и я его отвязала, он молча встал с кровати и ушел в ванную. Не возвращаясь ко мне, оделся в коридоре и хлопнул дверью. Замолчал на неделю. Я думала — зассал и слился, не понравилось, передумал; в любом случае — насрать. Через восемь дней он попросил об еще одной встрече. Потом еще, и еще… Приходит сердечко и короткое «Еду» от Алекса. Не знаю даже, Алексей он или Александр. Да и плевать, если честно, — Алекс и Алекс. Хоть Тузик, мне все равно.

***

Алекс напоминает то ли испанца, то ли итальянца, хотя в его чертах угадывается кавказец-полукровка: умные темные глаза, густая щетина на пол-лица, характерный горбатый нос. Зато кожа — белая, и волос на теле в меру: черный пух на груди, тонкая дорожка вдоль живота, плавно переходящая в аккуратный жесткий кустик в паху… Алекс далек от общественных представлений о мужской красоте, но мне нравится. Не попросил бы он «пожестче», я бы с ним сегодня просто трахнулась. Взрослею, становлюсь мягкой и сентиментальной — приятно даже сидеть с ним рядом, гладить его тело кончиками пальцев, ласково смотреть в глаза… И неожиданно приказать: — На живот. Он пытливо смотрит на меня — и не слушается. Бунта-арь. — Перевернулся на живот, быстро. В его взгляде читается: «Заставь меня». Естественно, не физически — я меньше и слабее его раза в полтора. Что ж, он просил пожестче… — Или ты немедленно переворачиваешься, или убираешься отсюда на хуй. Слушается мгновенно. Завожу его руки за спину. В дело идет армированный скотч — вокруг запястий, на лодыжки, да покрепче. Чтобы Алекс дергался поменьше — а дергаться он точно будет. Ротанговая трость — легкая и хлесткая — со свистом рассекает воздух. Я вздрагиваю от звука, от удара вздрагивает Алекс — а через пару секунд рычит в матрас. Боль проявляется не сразу, я знаю, — она сейчас нарастает, будто бы изнутри печет его кожу — там, где розовый след от трости стремительно багровеет. Еще удар и сразу второй — пока боль от первого не разгорелась в полную силу. Впрочем, что их считать — надо херачить! Раз терпит — можно и покрепче врезать. Алекс подскакивает, но еще не извивается. — Больно, сучонок? — Удар, удар, удар. — Легкие укусы, — мычит Алекс, не поднимая головы. Слышно по голосу, что врет и едва держится. Видел бы он сейчас свою располосованную красную задницу… Но будет хуже. Он как-то спрашивал, зачем мне кровать с изножьем — мол, такие давно не в моде. Сейчас узнает, зачем. Кладу на изножье плед, сложенный в несколько раз, проверяю рукой — вроде бы достаточно мягко. Беру Алекса за щиколотки и тяну назад — самой сдвинуть его с места силенок не хватит, а Алекс вредничает, не шевелится. — Что ты делаешь? — Слышно, что взволнован. — Замолчи и двигайся. Алекс послушно подползает. Я кладу его ступни на плед, помогаю расположиться устойчиво. Отхожу на пару шагов. Алекс — большой мужик — связанный, голый, такой беспомощный. Красивый… Аж голову покруживает. Глажу кончиком трости его ступни — одну, другую. Ласково, почти нежно. — Нет… — В его голосе слышен ужас. — Да. Первый удар — и Алекс не просто орет — воет, как псина. А я ведь легонько! Врал мне, что любит боль, но я давно все раскусила: он хочет не боли — он хочет страдать. Фьють. Стон. Фьють-фьють. Вскрик. Страдать — так страдать: то, что он чувствует сейчас, — хуже, чем если бы я палила ему ноги зажигалкой. Фьють-фьють: меня больше не бросает в дрожь от свиста трости — стоило только начать; сколько еще экспозиций нужно пройти, чтобы обрести полный контроль над собой?.. Но сейчас я все контролирую: тяжелая расслабленная рука даст тяжелый и пронзительный удар; много быстрых и резких ударов — и подошвы его ступней загорятся, будто от уколов сотни острых иголочек; снова тяжелый удар — раскатится по телу, грубо, как разряд электрического тока. Луплю без ритма, без четкой системы — чтоб Алекс в страхе ждал, что я сделаю дальше. Охота отхерачить его так, чтоб на ногах не мог стоять, но надо остановиться… Да, пора остановиться, его трясет. Остановиться, немедленно, ну же!.. Пальцы будто свело, рука не слушается, вот-вот снова ударит сама. — Хватит с тебя. Пальцы наконец-то разжались. Алекс не вздрагивает, когда упавшая трость гулко стучит об пол, и даже когда я отрываю скотч — что с ног, что с рук. Лежит тряпкой, только спина вздымается на вдохе. — Эй, ты в сознании? — Да, — бурчит он, не поднимая головы. — Перевернись. Я его доломала, сил не осталось мне перечить — переворачивается. Член не просто упал — сморщился; глаза красные, на щеках блестят слезы. Настрадался. Его желание убито, но у меня от возбуждения течет по бедрам, и я свое получу. Сажусь к нему на лицо, отвернувшись спиной, и трахаю его рот — снизу слышно только хлюпанье, но я вижу перед собой, как член растет и обретает форму. Минута — и стояк уже жестче моей трости; Алекс аж выгибается навстречу, когда я его ласкаю. Стонет, гладит мои бедра… — Руки. Гондон надену сама. Я сверху на Алексе, трахаюсь об его член — так жестко, как могу, и держу его запястья, прижав к кровати. Одно отпускаю, чтоб влепить крепкую пощечину, — и Алекс не сопротивляется. Совсем. У него свободны руки; если бы он сейчас захотел — мог бы легко меня сбросить, сам дать мне леща — но не делает этого. Потому что не хочет — не осталось воли, чтобы хотеть. Потому что подчиняется мне — вот этот длинный широкоплечий мужик, в котором силы немерено, — он позволяет мне все: бить по лицу, связывать, пороть. Это я его заставила. Я!.. Бля, не могу, хочу сильнее! — Ебашь! Алекс подчиняется, и первый же его толчок вгоняет в транс. Блядь, как же хорошо… Он ебашит, как я и приказала, бьется лобком об мой клитор, и мое тело отзывается животным ревом. Снизу мне в унисон постанывает Алекс, и я чую — пора. С ним я этого раньше не делала, он не привязан и может взбрыкнуть… Да похую, я так хочу. Чтоб слегка придушить, хватит просто пережать артерии, там, где пульс, — обхватить горло двумя пальцами и надавить только кончиками — крепко, но не прилагая силы. Лицо Алекса медленно наливается кровью, толчки пульса становятся чаще, мощнее; закатились глаза; Алекс стонет, хватает ртом воздух, вгоняет в меня член — оргазменными синкопами, сбиваясь с ритма. Три толчка — и я отпускаю его горло; Алекс жадно вдыхает и, дернувшись еще пару раз, умиротворенно закрывает глаза. Склоняюсь чмокнуть его в губы, а он набрасывается на меня — рьяно, как соскучившийся щенок. Язык пригодится в другом месте… Ну, ну, полно, Алекс, успокойся. Сейчас я хочу видеть его глаза. Дальше — только держать его за волосы, трахать язык и смотреть вниз. Ох, этот взгляд — снизу вверх, преданный, подчиненный… Внизу живота вибрацией прокатывается предвкушение, близость священного момента, надо только не сбиваться… — О-о, блядь, блядь, е-ба-на ро-о-от… Оргазм — толчок, землетрясение, волны жара по телу… И избавление. Покой. Внезапная, томная слабость. Изумительно. Слезаю с Алекса, падаю на кровать и говорю: — Свободен. Алекс стремительно вскакивает и, громко охнув, на цыпочках вылетает из комнаты. Он всегда так: едва закончим — он в ванную, а оттуда — сразу прочь. Избегает меня. Почему — не рассказывает, а я не спрашиваю. Поваляюсь пока, отдохну, новости почитаю… Буквы пролетают мимо сознания. Все-таки: что он делает в ванной так долго? Дрочит? Или его проносит на адреналине? Тоже, что ли, родители в детстве пиздили? Ну, хотя бы свиста собственной палки не пугается, как я. Что-то мне курить захотелось… Курю в окошко, смотрю, как где-то вдалеке коптит заводская труба. Зря я задумалась; снова зазвучал в голове назидательный мамин голос: «Чего орешь? Раньше детей пороли каждую субботу, для профилактики! А ты не ценишь доброго к себе отношения, мерзавка бессовестная! Удумала она со мной спорить… Ты — никто, ноль без палочки, и права голоса не имеешь, поняла?» Бр-р. Я ведь на нее похожа — больше, чем мне хотелось бы. Мало что изменилось со времен Цицерона — раб по-прежнему хочет не свободы, а своих рабов. В ванной вода затихла. Шаги… Шаги не удаляются, а приближаются. Алекс, оказывается, не ушел — крадется на цыпочках в комнату и, заметив мой взгляд, бросается ко мне — падает на колени, тычется в мои бедра лицом — странно холодным и мокрым… Он что, ревет? Да чтоб тебя, не хочу я его успокаивать. Меня б кто успокоил… И не прогонишь его — жалко. Время идет, я уже докурила, а Алекс до сих пор беззвучно рыдает, обняв мои ноги, и я спрашиваю сама: — Что-то не так? — Почему она умерла? Почему именно она? — Кто умер? Он поднимает голову. Лицо раскрасневшееся, мокрое, глаза опухли. — Девочка. Шесть лет. Анафилактический шок. Наелась арахиса. Была вся… Синяя… Мы гнали с сиреной по встречке, но… Буквально сегодня. Он на скорой работает, что ли? — Почему у меня не умирают нарики? Суицидники? — продолжает Алекс. — Да хрен с ним — девяностолетние бабушки, которым жизнь уже не мила? Зато когда попался детский вызов, из-за меня умерла девочка. Маленькая девочка, которой еще жить да жить! Он снова рыдает, обхватив мои колени. Глажу его по голове, а сама — в ступоре. Не знаю, что сказать. — Я делал, что мог, но этого не хватило. Я колол адреналин, преднизолон, я пытался интубировать, но… Зачем я это все тебе рассказываю… Да какого хрена, почему я не смог! Значит, молодой врач, возомнивший себя богом, — и жестоко убитый тем, что это оказалось не так. На его плечах ответственность за людские жизни, риск и спешка — зато, приходя ко мне, он больше ни за что не отвечает. Почувствовать себя в чьей-то власти, защищенным, свободным от принятия решений — вот что ему от меня нужно. Я встаю на колени рядом с ним и приобнимаю за плечи. — Иди ко мне, малыш. Алекс поднимает голову, недоверчиво щурится, но я настойчиво прижимаю его к себе. Он, прижавшись в ответ, рыдает мне в плечо. — Я думал, меня отпустит после… Того, как ты… Ну… Как всегда… Знаешь, это будто бы плата за ошибки… Была ошибка или нет — в боли он находит наказание. За наказанием — раскаяние. За раскаянием — освобождение. Сложная психология контрол-фрика. А я… Со мной все проще и банальнее: ёбаная садистка, помешанная на самоутверждении. В костюме взрослой бабы прячется маленькая капризная девочка, которую недолюбили и обидели, и теперь она хочет обидеть весь мир. Но Алекс об этом не знает. Для Алекса — я ведущая, я сильная. Он ждет от меня помощи — которая ему куда нужнее, чем мне. — Прости. — Алекс снова прерывает молчание. — Я не должен был валить в тебя личное, мне лучше, наверное, уйти… Сильная — значит, смогу не только за себя, а за двоих. — Останься со мной, — говорю ему я. — Пойдем на кровать. Мы лежим в обнимку; он уткнулся лицом мне в грудь и наконец-то притих. Слышно, как шуршат его волосы от моих прикосновений. Хотела бы я быть такой же смелой, как он, — перестать сбегать, довериться и открыть свой секрет. Тоже сделать шаг к сближению. Однажды и я решусь на откровенность, но не сегодня — Алекс и так на нервах. Кстати… — Какое твое полное имя? — Ахметов Александр Геннадьевич, — растерянно отзывается он. Все-таки Саша.