Dazzling

      — Шисюн…       Инь Юй ничего не говорит, лишь поджимает губы. У Ичжэня опять сбиты костяшки пальцев и ссадина на скуле.       — Шисюн, — тянет он и смотрит жалобно и чуть удивлённо.       Цюань Ичжэнь опять подрался. Извинялся снова Инь Юй.       У Ичжэня взгляд щенка, который не понимает, почему хозяин вдруг оставляет его одного. Он каждый раз смотрит так на Инь Юя, стоит только уйти другим ученикам, высказавшим очередную жалобу. Ичжэнь не знает, не понимает просто, почему его снова в чём-то обвиняют. Ну и что вот с ним с таким делать?       — Глупый, — укоризненно вздыхает Инь Юй и берёт в руки гребень. — Ты не должен драться с каждым, лишь потому, что захотелось. Или же потому, что чужие слова пришлись не по вкусу.       Брови его чуть сведены в призраке неудовольствия, но усталости на лице всё же больше. Цюань Ичжэнь ясно видит, что шисюн не сердится совсем, и тут же улыбается солнечно, с готовностью поворачиваясь к нему спиной. Доверяя.       Инь Юю такая улыбка Ичжэня кажется слишком наивной, глупой. Тёплой безумно. И Инь Юй и в самом деле не злится на него больше, просто не получается.       Волосы у Ичжэня мягкие, пушистые, но проблем с ними немало. С вечера не расчешешь — все спутаются. Самого Цюань Ичжэня не волнует, как он выглядит — не после проведённого на улице детства размышлять об этом. А волосы — лишь бы не мешались, и ладно. Инь Юю же отчего-то не всё равно. Он приютил Ичжэня — ему и заботиться. Он привык уже и ссадины чужие обрабатывать, и волосы изо дня в день расчёсывать. Инь Юй никому не признается, что ему и самому нравится немного заботиться о шиди.       Цюань Ичжэнь и не спросит никогда об этом — только бы шисюн был рядом и не злился. Большего для счастья и желать нельзя.       Цюань Ичжэнь не ощущает ничего — так бережно шисюн его волосы расчёсывает — и эта эфемерность, почти нереальность чужого присутствия тревожит его. Он согласен на что угодно, чтобы знать наверняка — здесь Инь Юй не ушёл, не бросил его.       Цюань Ичжэнь ерзает нетерпеливо, хочет обернуться. Хочет схватить шисюна в объятья и не отпускать никогда-никогда.       Инь Юй шикает чуть слышно, тянет легко за волнистую прядь:       — Сиди спокойно, непослушный ребёнок, — говорит тихо. — Самому же больно будет.       Но Цюань Ичжэнь не может, не желает больше оставаться неподвижным. Вскакивает, смотрит странно, отчего-то почти несчастно.       Инь Юй не знает, куда деться от такого взгляда. Он слишком хорошо понимает, почему смотрит так Ичжэнь. Потерянный, недолюбленный ребёнок — он всё ещё боится, что от него откажутся, бросят. Сердце у Инь Юя разрывается от понимания этого, и, кажется, на всё готов он, чтобы не видеть больше такого взгляда у Ичжэня, этого солнечного, наивного до невозможности дитя.       — Ну что ещё? — мягко спрашивает Инь Юй.       — Можно мне сегодня остаться с шисюном? — и снова, снова этот взгляд, просящий, умоляющий.       Не бросай. Не оставляй снова одного.       Инь Юй сдаётся.       — Оставайся, — звучит тихо, почти неслышно, и губы снова поджаты в неудовольствии.       На лице Цюань Ичжэня всё равно расцветает улыбка — яркая, счастливая безумно. Инь Юй лишь на мгновение прикрывает глаза обречённо.

***

      Даже после вознесения Цюань Ичжэнь всё такой же наивный, глупый ребёнок. Солнечный, но его свет ослепляет Инь Юя с каждым годом всё сильнее. Настолько, что хочется закрыть глаза, отвернуться. Уйти куда-нибудь далеко-далеко, чтобы не видеть ни взгляда, полного надеждой, ни улыбки. И никогда более не слышать надоедливого «Шисюн!», от которого сердце отчего-то трепещет, заходится пойманной птицей в грудной клетке.       Цюань Ичжэнь опять не понимает ничего, продолжает всё так же тянуться к своему шисюну, зовёт настойчиво. И разрушает, разрушает неразумно, неосознанно что-то безумно важное между ними двумя.       Инь Юй мог бы возненавидеть его за то, что шиди гораздо сильнее. Он хотел бы ненавидеть его за то, что все видят Цюань Ичжэня, все рады Цюань Ичжэню, все превозносят Цюань Ичжэня. Все почти позабыли про Инь Юя.       Возможно, так было бы проще — ненавидеть безоглядно, как делает это Цзянь Юй. Это было бы правильно. Но Инь Юй не может. Как не может и прогнать Цюань Ичжэня прочь, запретить ему приходить.       Смотреть в эти сияющие, ужасно наивные глаза тоже не может больше.       Цюань Ичжэнь не понимает, почему шисюн не берёт отныне в руки гребень и не расчёсывает ему волосы по вечерам. Не понимает, почему Инь Юй больше не хочет видеть его, прячется, избегает. Как не понимает и того, что всё уже изменилось безвозвратно, прошлого не вернуть никогда. Потому что почти угасло что-то в сердце Инь Юя — обыкновенная привязанность ли или иное нечто, сейчас уже и не разобрать.       Цюань Ичжэнь лишь хочет, чтобы шисюн был рядом с ним, как и раньше. Всегда. Ему ничего не нужно больше.       Инь Юй же кричит зло, отчаянно. Лицо его искажается в ярости. Цюань Ичжэнь понять не может — за что, почему. В чём он провинился? Что не так сделал?       Инь Юй лишь кривит губы.       И звучат страшные слова, разрушающие всё.

***

      Когда Цюань Ичжэнь приходит в себя, открывает глаза, шисюна нет рядом. Инь Юя вообще больше нет нигде — ни на Небесах, ни в мире людей. Цюань Ичжэнь спрашивал, Цюань Ичжэнь узнавал.       Снова и снова. Изо дня в день. Из месяца в месяц. Из года в год. Ответ всегда был один.       Инь Юя нигде нет. Цюань Ичжэнь опять не знает, в чём его вина. Почему шисюн оставил его? Почему он ушёл и возвращаться не спешит? Почему Инь Юй снова не вознесётся?       Ведь Цюань Ичжэню его так не хватает. Его доброты, заботы и чуть усталой улыбки. Простого присутствия Инь Юя рядом.       Неужели Цюань Ичжэнь так много хочет?

***

      Инь Юй был почти рад, что удалось спасти душу Цзянь Юя, почти доволен, что всё ещё может быть полезным хотя бы кому-то.       Инь Юя почти устраивает его новая жизнь.       Почти — потому что он уже не небожитель. Почти — потому что, возможно, он скучает по своему глупому шиди и его улыбке — наивной и сияющей. Почти — потому что он боится однажды вновь встретиться с Его Высочеством Циином.       Пресловутое «почти» играет с Инь Юем злую шутку. Смертельную — для него ли самого или же для Циина — решать лишь ему одному.       Чужая сила бурлит внутри и ластится как щенок к вернувшемуся хозяину — совсем как истинный её владелец. И сияет, сияет, сияет. Инь Юй заворожён. Он хотел бы и сам владеть такой силой.       Так почему же он отказывается от неё? Зачем выбирает спасти Цюань Ичжэня?       Инь Юй и сам не знает. Это так глупо. По-детски наивно.       Цюань Ичжэнь опять плачет, хотя плакать следовало бы Инь Юю. От собственной слабости и глупости. От решения, цена которого — жизнь. От слёз Ичжэня, как и раньше ранящих что-то в сердце Инь Юя.       Всё это так отвратительно и глупо на самом деле. Его Высочество говорит, что Инь Юй хороший человек. Что он гораздо лучше многих из людей.       — Но я хотел быть богом, — выдыхает Инь Юй. Вдох — последний, незавершённый — замирает на его губах.       «Я не хотел, чтобы Ичжэнь снова плакал», — проскальзывает мысль перед тем, как сердце Инь Юя замолкает навсегда.

***

      «Шисюн, я скучаю».       Цюань Ичжэнь смотрит на пламя в лампе — единственное, что осталось от шисюна, не считая обескровленного тела. Он ждёт, ждёт, ждёт…       «Шисюн, почему ты так долго не возвращаешься?»       Пламя слабо колеблется, мерцает неярко. Цюань Ичжэню хочется плакать. Хочется упасть и умолять лишь об одном.       «Шисюн, возвращайся скорее».       Ничего не происходит, ничто не меняется, сколько бы времени не прошло. Чуда не случается, как бы Цюань Ичжэнь ни просил.       «Шисюн… Неужели я на самом деле ужасно надоедливый?»       Цюань Ичжэнь смотрит на мерцающее пламя, смотрит, пока глаза не слипаются. Но даже тогда не отводит пристального взгляда.       И в какой-то момент на грани сна и бодрствования, в одно из мгновений бесконечного ожидания Цюань Ичжэню кажется, что пламя колеблется как будто от слабого вздоха. Чья-то рука аккуратно, неощутимо почти, проводит волосам. И звучит тихо знакомый до боли в сердце голос:       — Глупый…       В полусне Цюань Ичжэнь улыбается — ярко, солнечно.