Имярек

      У Джейсона это кредо: только замшелый бар в пригороде, только при первой мысли «может, набрать Тони», только когда в ярости. Затем редкие вылазки стираются вместе с одеждой, смазываются под холодящей мазью от анальных трещин и всё. Ничего не было.       От схода с трапа в родной и свободной до звеньканья ключей у двери съёмной и тесной — Джейсон с каждым шагом набирается уверенности в том, что он в беспросветном дерьме.       Он в ярости. Думал, переброс на горячую исправит это, вытравит изнутри, научит, блядь, наконец, как жизнь ценить, как родину любить, за что хвататься, ан нет.       «Надо брякнуть Тони» — при первом повороте ключа.       Затем Джейсон щерится, дёргает резче ключ, тот заедает в скважине.       — Сука, блядь, — крутит, ломает, скрипит по самым венам, разгоняет кровь.       «На хуй это!» — сплёскивает руками, и ключ наконец поворачивается.       «На хуй» — это сознательный выбор. Хотя бы без отходняков, без ломок после. От хуя не просыпаешься в ебаном приходе, не путаешь писсуар с дырявой мусоркой в комнате, не блюёшь на себя с мыслью «ладно, ща пройдёт, посплю хоть в тепле».       Последний раз Джейсон, сорвавшись, набрал Тони в августе две тысячи первого. После этого удалил в две тысячи второй раз номер и дал себе зарок — ни-ко-гда. На всякий даже восстановился на службе, подписал новый контракт под ещё более бравые и ярые лозунги. Из казармы сложно наскоро набрать уже заученный номер и вырубить что поядрёнее.       Но у всего есть альтернатива. Джейсон за тридцатчик насчитывает всего две: КМП, где мозги вправляет оперативно, и гей-бар в жопе мира. Способы разные, разное и воздействие, периодичность, масштаб заглушения внутреннего.       В первый раз Джейсона забрасывает в ту берлогу в зелёные двадцать два. Он по-тупому не шарил, куда попал, просто увидел по дороге вывеску, скрипнул зубами и свернул, чтобы накидаться и уснуть на заднем сиденье в своей тачки. Так хоть не было шанса подорваться, поехать за Тони.       Место было странное, даже карикатурное — на зло пихнувшего дверь Джейсона обернулись, едва не замолчали все баром как в хоррорах, оставив только брякнуться шар для бильярда в тишине. По ебучке Джейсона было ясно — он не знал, куда зашёл.       Дальше всё ещё банальнее: Джейсон сел ретиво за стойку, попросил плеснуть чего покрепче, рыкнул на вопрос и решительно не был настроен к задушевным. Его обходили стороной положенные полчаса, пока его плечи в привыкании к обстановке опускались, и затем подвалил еблан.       Толкнул по начищенной стойке к нему стакан с виски, а когда Джейсон оглянулся — подмигнул, назвал сладким. Джейсон только и ждал сигнала, как на светофоре, и ебло чуть манерного мужика за тридцать ему разумно показалось «красным». Джейсон сдёрнулся, как воробей, схватил за грудки, в ответ — на плечи в четыре руки легли увесистые ладони крупных мужиков со сладким парфюмом. Не дури, мол.       Напряжённо подвалившую толпу с Джейсоном в эпицентре устаканил средневозростной неказистый мужичок. Мягкие черты, спокойный умудрённый взгляд, тихий голос — он расслабленно помахал ладонью, прошёл к Джейсону, хлопнул, как приятеля, по плечу и сказал «всё в порядке, не будем никому портить вечер».       От футболки Джейсона отцепились чужие пальцы, свои собственные разжались на рубашке «сладкого».       Мужик показался Джейсону нормальным, не то, что те, что ебанулись с полоборота, когда он хотел втащить. У него была мягкая идеально-отеческая улыбка, щетина, красная рубашка в клетку и уверенные движения пальцев при мановении в подзыве бармена.       Мужик не назвался. Он как-то незаметно и легко осел в невидимом круге близости, уверенно опрокинул с Джейсоном пару бокалов и не тянул из него клещами попиздеть по душам. Джейсон расслабился, позволил себе ухмыльнуться, дёрнув уголком губ, а потом и вовсе провалился в спокойно-комфортное прозябание за стойкой.       Под конец первого часа базара ни о чём, мужик корректно вполголоса прояснил — Джейсон совсем не туда зашёл, чтобы выёбываться на подкаты. Сюда за тем и приходят. Джейсон моргнул, охуел, пооглядывался и выкупил быстрее, чем после первой дорожки.       — Расслабься, со всеми бывает, — густо посмеялся он, улыбаясь себе в бликующий стеклянный олд фэшн.       Джейсон ответил, что с ним ёбли в жопу не бывает. И, как он умеет по жизни, проебался.       Разговор скользнул на всякое, но без двусмысленного. Мужик просто объяснял, без заёбки, без усложнений, поддерживал любую тему, не выводил вензеля. Был чётким и понятным — такое Джейсону по душе.       — Мне нравится твой типаж, — без ужимки, не глядя в глаза, спокойно пожимал плечами. — В тебе есть драйв.       Джейсон, сам от себя не ожидая, комплимент почему-то оценил. Дёрнул предательски уголком губ, суетливо отвёл глаза, а мужик наоборот — перевёл взгляд на него, долгий, спокойный, как у Будды.       Через три часа Джейсон уже дышал в окно чужого пикапа прохладным воздухом и ехал к мужику в номер в мотеле выпить не разведённого бодягой. Он долбил себе в голову, что это без хуйни, ему в любом случае нужно сейчас залечь, отвлечься, он просто побухает и съебёт, но внутри уже скручивалось предвкушающим, напряжённым, горячим. Джейсон, блядь, знал, зачем он едет.       Мужик был в этом плане натасканным, как бойцовский пёс: не рыпался без команды, спокойно наблюдал, тянул свой стакан долго и выверенно. Когда Джейсон в непонятках дёрнулся ближе, затем испуганно резко отстранился — перехватил тяжёло-холодной ладонью за поясницу, мягко, но чётко подтолкнул ближе.       По-хорошему, Джейсону свезло — хуй в рот он взял не во время ломки, когда по карманам лишь центы и отодранная наклейка от пива. Мужик был опытным, деликатным, но твёрдым — дрессировщик. Его ладонь не давила на плечо, но Джейсону была невольно приятна её тяжесть, когда он сполз на колени.       Когда ладонь прихватила задницу Джейсона, он всё же рыпнулся. Но мужик успокаивающе сказал:       — Без твоего желания ничего не сделаю, — Джейсон напряжённо смотрел ему в глаза на расстоянии дыханий. — Скажешь, остановимся и отвезу обратно. Ты хочешь?       Джейсон сглотнул слюну с мускусной горчинкой чужого предэякулята и… кивнул.       Джейсон в свои двадцать два по жизни-то не знал ещё, чего хотел. Но в тот вечер на короткий час-полтора — да, знал.       Мужик запихнул его в ванну подмыться, сказал тщательно прочистить кишку. Джейсон без особого восторга осознал, что там и прочищать нечего — только вены, которым впору вздуться, как кишечнику.       Остальное Джейсон помнит обрывками: как пихал в себя пальцы под душем с перепадающей температурой, как нихуя не лезло в сжавшееся от страха и нервов очко; как мужик долго раскладывал его в полотенце по простыням, как наглаживал, как дикошарого кота из-за мусорных баков; как потом он трепетно и осторожно ебал его одним ледяным пальцем в смазке, затем — тёплыми, приятными двумя, поддрачивая.       Всё это было фантасмагорией хуже, чем под порошками или обваренной в химке анашой. Джейсон думал, что после этого точно позвонит Тони. Перебьёт одно дерьмо другим.       Разработав его не больно-то поддающуюся жопу, мужик втёрся в порог комфорта, натянул презик и мягко надавил головкой крепкого хуя на анал. Джейсон впустил. Скрипнул зубами от внутреннего противоречия и неправильности, сжал посильнее в кулаке накрахмаленную простынь, но, блядь, впустил.       Поначалу думал, что как запор после недельного алкопати — тоже ему, приколы и кайфы. А затем мужик как-то правильно, уверенно и мягко качнул тазом, вошёл чуть глубже и потянул свой хер назад из его очка. Снова подался вперёд, вошёл.       И всё смешалось. К чёрту.       Первое время это казалось по-прежнему чем-то отдалённо схожим с проблемами с дефекацией, но потом по телу липким потом, холодом, жаром, расслабившимися зажимами в плечах, позвонках, руках.       У Джейсона оторвало башню. Он понял это по тому, как впервые не сдержал стона, как толкнулся задницей навстречу.       Этот мужик его обработал, размягчил и выеб. Выеб так, как у Джейсона никогда и ни с кем не было, до полной отключки мозгов.       После того, как он его отдолбил, научил дрочить себе в такт и кончать едва до не закатанных глаз, они напоследок потянули сигареты на тесном балкончике.       — Я много встречал таких, как ты, мой типаж, — всё так же прямолинейно и массивно-тихим голосом, чмокая фильтр. — Хотите всех взъебать, как пороховая бочка, рвётесь в драку, заводитесь с полоборота. К вам подход нужен, аккуратность, чтобы не боялись, не трусили, раскрылись. Никто нигде не оказывается случайно, Джейсон, ты уж мне поверь. И то, что ты скажешь «да», для таких, как я, это ясно с первой секунды.       Джейсон не понял этой мудёрной херни напосошок, но у него тянуло в очке и ему было до одури хорошо.       КМП ебало голову — сильно, внахлёст дури, не оставляло шансов думать иначе, чем ором и сапогами вколочено.       Мужики из баров с тихими голосами и уверенными движениям рук ебали в жопу — и после этого становилось блаженно-пусто, внутри всё выгорало, мертвело, опускалось, как развалы домов после цунами.       Неровные дорожки на столе ебали и голову, и тело. Но после этого жизнь медленно, но верно обращалась в пепелище, всё меньше и меньше Джейсон видел в отражении человека.       У Джейсона с детства проблемы с самоконтролем, с зависимостями, с агрессией. И он нашёл три способа, как разоружать весь букет говна внутри.       После той встречи в двадцать два Джейсон вдруг стойко ощутил внутри себя, что Тони он звонить не хочет. Похуй вообще на Тони. Он ходил с прочищенной головой пару дней, осмыслял, утрамбовывал, примерялся к тому, что неожиданная смена курса так неплохо помогла ему не воротить новое дерьмо. Он даже встретился со старыми приятелями со школы, что давно поставили на общении крест, и те приятно удивились, увидев его не обдолбанным и не ломающимся. Первую волну отходняк Джейсон просто уже закончил, добил успешно тем, что не сорвался, и его трахнул хорошенько опытный мужик.       На его изменения приятели сразу спросили, что так повлияло, хорошо же, держи флаг выше. Джейсон резко затух, ухмыльнулся нервно и сказал, что просто сам для себя всё понял и решил.       На мужиков Джейсона не тянуло, как ни странно. Он до этого обладал некой брезгливостью, выученным спуском в агрессию от непонимания этой хуйни, но случайный шаг за очерченную территорию открыл зияющую и тёмную брешь — Джейсон и себя, похоже, плохо знал, а не только то, что по жизни хотел.       Рассказывать о слабостях и потерянности Джейсон не любит — в жопу, у всех тогда становятся слишком жалостливо-сладкие рожи, будто и вправду дикошарое животное позволило погладиться, подкормить себя чипсиной. Он сам справится, не надо пускать сопли.       Однако этот странный раз запомнил, зафиксировал. Простирал одежду, даже не смазал ещё тогда жопу, поскольку мужик выебал его деликатно и с морем смазки, сморгнул и отложил в долгий ящик беспутых размышлений.       Но двадцать два это двадцать два. С тех пор воды утекло, как с водопада Ниагара: недолгий период нормальной жизни, желания приспособиться, потом поездка к матери, срыв, звонок Тони, год в говне, год рефлексии, что надо выбираться, наркологичка, пощёчина самому себе, снова ломка.       Джейсон не знал, куда деть свои руки, куда выкинуть телефон. Машину он благополучно разбил, денег на ремонт не было, и ему в голову пулей прилетел эпизод с тем мужиком.       Так Джейсон нашёл новую зависимость и, на удивление, первую тайну, о которой точно никто не знал, как и об эпизоде, где он обоссался под себя — разовые походы в гей-бары в самой жопе мира.       Тогда Джейсон понял, что затирал тот мужик про типаж: Джейсон снова взрыкивал, когда к нему подваливал ужимистый хуй, по привычке отторгал от себя то, что не понимает и не принимает, и ждал… Хуй знает, чего именно, может знакового хуя себя в сраку.       Типаж. Да, тот случайный мужик оставил от себя флёр чего-то хорошего, уравновешенного, понятного, то, что Джейсон, казалось, и может только видеть в бреду.       С тем мужиком он больше не виделся, но, на удачу, чем дольше жил, тем больше понимал, что у всего есть аналоги: дешёвые, дорогие, хуже, лучше, равные.       Типаж взрослого и уверенного мужика, который не дёргается, как сам Джейсон. Типаж того, кто умеет и может прорваться без первичный забор агрессивной защиты, не уебав по симпатичному еблу Джейсона.       Такие находились и не раз. Джейсон и сам с годами смог таких опознавать в толпе, задерживать на подольше взгляд, а потом дёргано-ощерившись отводить — своеобразный знак, что он готов, что его сегодня будут приручать, как бешеную собаку.       А потом его драли в номере разных мотелей в задницу, что он глотал, как утопающий, воздух, хватался руками за спинку кровати и брал-брал-брал.       Однажды Джейсон прикинул, что, может, это его способ опустить себя — ведь он также продолжал встречаться и спать с девушками, после разовых вылазок ему не требовался никакой мужик, здесь явно замешана какая-то хуйня, с которой разбираются за неприлично большую сумму баксов за сеанс.       Лет через семь Джейсон понял, что не было в этих его пугано-нервных вылазках никакого унижения — скорее, игра в кошки-мышки, попытка добрать то, чего ему так и не хватает.       С девушками такого не было. Девушки по привычки вешали на Джейсона ровно то, что на него любила водружать мать, Джейсон щерился, нервничал, держался, а потом снова по проторённой дорожке срывов, звонков и ненависти ко всему окружающему.       После того, как Джейсон загремел в КМП, стало не до размышлений об ориентации. Стало вообще не до лишних мыслей в голове.       Быть морпехом нравилось Джейсону. Он впервые почувствовал, что, кажется, нашёл своё место. Он отслужил несколько лет, потом была Югославия, и его тогдашняя пассия заверещала с ужасом, чтобы не смел, как раз подходил к концу контракт. Джейсон подумал и решил, что, может, и вправду не стоит.       Обменял то, что ему нравилось, на то, что, по-хорошему, должно быть у каждого нормального человека. Но пассия не продлилась долго, мир на душе и вокруг — с ней же. Срыв, потом сразу попробовал выползти, пока не увлекло глубже, поездка к матери, срыв глубже и хуже.       Сентябрь две тысячи первого. Джейсон в каком-то трейлерпарке с хер пойми кем, вываливается отлить и слышит из соседнего фургона как раздражающе орёт телевизор. В последнее время он частенько орёт, все ходят охуевшими, Джейсон думает, что опять какую-нибудь пятилетнюю девочку нашли мёртвой и изнасилованной, всей страной слушают интервью родителей и охают-ахают. Затем его посылают купить хавчика, он проходит наконец мимо телевизора с открытыми новостями и видит проигрывающийся эпизод.       Джейсон стоит у прилавка, онемев, и вместе с взрывом самолёта вбоку у небоскрёба обваливается понимание, насколько ебанутая эта жизнь и как легко её можно потерять из-за чужого безумия. И не одну всего из-за шизика-педофила.       Джейсон сам в этом безумии. Ведь вчера он предательски крякнул над шуткой про новую пропавшую без вести — настолько ему было похуй на окружающий мир.       Джейсон понимает, насколько он бесполезный и сломанный кусок человека. И уже никто не виноват, что он стал таким.       В этот раз Джейсон решает напрячься в последний раз и всё исправить. И если уж не полностью себя, то хотя бы этот ебучий мир, чем сможет. Ловить маньяков дело частное, где-то в другом штате, а пойти и быть нужным хотя бы своей стране — да, он может.       Как минимум, Джейсона будет не жалко. А вот за парочку отстрелянных шахидов могут остаться в живых сотни, а то и тысячи людей.       Не таких, как Джейсон. А таких, как те спокойно-уверенные мужики, которые после встречи с Джейсоном могут натянуть кольцо на палец и пойти к не сломанным жёнам, детям и нормальной жизни.       Жизни, которой у Джейсона никогда не будет.       Джейсон открывает дверь в съёмную хату, прикрывает глаза и выдыхает.       Кто бы знал, что следующий его этап жизни будет более фантасмагоричным, чем до этого.       Восстановление в службе, переподготовка, Ирак. Провал в земле и дно мира, которым раньше Джейсон называл свои проседы, а оно вон как, клубится-вьётся как комок змеиной свадьбы на песчаной дороге — как-то задристанный храм и орды летающих чучел, в которых ничего человеческого.       Джейсону стрёмно, но внутри он себе может признаться — испугался, как никогда в жизни. К тридцати он уже думает, что как-то устаканивается в своих взглядах, многое может понять, а что не поймёт — отринет, но это… Это он не понимает.       Ему страшно, а от страха он, как правило, ещё злее и агрессивнее, напористее. Страха в человеке должно быть ровно на оскал и решительный толчок в лопатки — нападай, пока на тебе не напали первым. Джейсона профессионально учат нападать, в довесок учат и шевелить мозгами, как правильно распределить нападение и выжидательную позицию, поэтому Джейсон отменно держится.       Отменно держится, пока приблудившийся иракец, так и не пустивший ему пулю в спину, не выходит перед ним в полутёмном коридоре с поднятыми руками. У иракца тихий и, не смотря на всю ситуацию, уверенный голос. Плавные, без резкости, движения рук. Плевки Джейсона словами летят как мимо, и что-то ассоциативное, задрессированное внутри до автоматизма опускается внутри, позволяет только раздражённо дёрнуть губой, но пустить в логичный ход ситуацию.       Салим. Охуеть можно, типаж Джейсона, который он зарывает тайной в таком же глубоком очке, как и этот храм — выискивается, выходит на него один на один, крутит мировую.       Джейсон старается лишний раз не смотреть на него. Чтобы не убеждаться в своих выводах. А Салим и без него прекрасно справляется, ведёт себя, как по протоколу, хорошо, спокойно. Мудро.       И глаза у него усталые, чёрные, глубокие. Джейсон по привычке держит на них свой взгляд секунд десять, потом отводит, ощерившись — сам не осознаёт, что повторяет свой условный знак, пустой рефлекс.       Им обоим всё равно не до знаков, не до типажей, хуяжей — выберутся, на том спасибо.       Но когда они опускаются на самое дно, Джейсон вдруг понимает — вот сейчас, сейчас, он не выберется. Он и не для того ехал в Ирак, чтобы из него выбираться.       А Салим настолько свержен открывшимся простором инопланетной пизды, что падает, как в молитве, на колени.       И у Джейсона ломается вся система защит, игры в кошки-мышки — он ехал сюда, чтобы биться за таких, как Салим. Но, как он умеет по жизни, проёбывается, и в итоге воюет против такого, как Салим.       Отсюда нужно выбираться Салиму — не создан он для таких аналов, а Джейсон, он будто дом матери воскресил и спроектировал этим видом. Джейсон вздрагивает губами, поджимает, и решает колоться.       Это то, что в нём вызывают такие мужчины, как Салим — желание сдаться и быть внутри тем твёрдым, но по-ебаному уязвимым.       Салим и вправду его типаж — без жалостливо изломанных бровей. Просто спрашивает, просто слушает, просто делает так, как надо.       И от простого разговора, длиной, дай боже, пару минут, у Джейсона как от ёбли в жопу — блаженно-пусто, хорошо. А если хорошо, то он не застрянет снова в этом очке, он выберется, он сможет, сам на себе потащит, если надо будет.       Неебическими усилиями, но выбираются. Джейсон к такому привыкает, умеет — его жизнь сплошные русские горки.       Салим уходит к своему сыну в пыльно-бежевых горизонт — Джейсон успевает только хлопнуть его по плечу, подтвердить то, что сказал там, под землёй. Теперь он свой, теперь он официально тот, за которого Джейсон будет ебашиться до отрыва головы. А до отрыва головы ему и вправду недалеко — свои же спец.службы их маринуют, как огурцы в банке, вымачивают, крошат, выдавливают солёненький, с привкусом пота, слёз и крови рассол — на основании чего упали, каким пунктами руководствовались в заключении мира с врагом, кто давал команду стрелять по инопланетной мути, вдруг родине она интересна, а ты, еблан, расстрелял важного стратегического союзника.       Но вроде бы отбрехались. Останься в живых только Джейсон, Никки или Мёрвин и Джоуи — хуй бы их куда пустили, чуйка подсказывает, а так с ними затесались люди повыше, позначимее и по итогу их выпустили из самодельной банки, как пауков.       До конца срока контракта плюс год. Развлекайтесь, как вам Ирак, как то, что не только по поверхности бегают ебанутые, а ещё, вероятно, в любую секунду они проломят взрывом землю и вы вместе с ними снова отправитесь в Ад?..       Мёрвин шутил, что они как в Дрожи Земли теперь: навечно надрессированы смотреть на землю и песок под ногами, а если хоть один камешек нелогично вздрогнет и перекатится — залезать на столб электропередач и там трое суток сидеть без воды и еды.       Всё лучше, чем инопланетные недолетучие мыши.       Джейсон надрессирован в такие моменты либо звонить Тони, либо крутануть баранку тачки и поехать на скорости в бар. Прочистить себе хоть чем-то мозги, не думать, не рефлексировать, не искать смысла там, где его и подавно нет.       В каком-то смысле служба предала его, а не он её. Ведь если начали редеть способы жить и бороться с собой, значит, жизнь Джейсона точно идёт на убыль, скоро он проснётся и поймёт, что уже ничего не поможет — тут только пулю в лоб.       Джейсон криво смотрит на блядушню, расцветшую в Багдаде, криво смотрит на наборы в иракскую армию, где никогда не промелькнёт знакомого полупрофиля, криво смотрит на обнаруженного с утра бойца в своём взводе, который вскрыл вены в душевой и так и остался растекаться кроваво-водяным пятном по кафелю. Воняет хлоркой, железом и каким-то ссаньём.       Всё выглядело однозначно и безутешно: если Джейсон и выберется живым, причин жить у него так и не наскреблось. До падения на полное дно он хоть верил, взаправду верил, что спасает кого-то более ценного, чем он сам, то теперь он не поверит в это даже под дозой.       Они отправлены сюда не спасать, а убивать. Да даже не убивать во спасение — это ему импонировало где-то в глубине души, но уже перестало.       Джейсон принял эту правду, пустил на самотёк. А затем поехал докинуть Мёрвина до аэропорта, у него первым истёк его иракский срок.       Салим был… другим. Нет, всё таким же спокойным, с тихим голосом, уверенными движениями, но глаза были теплее, понятнее, ближе. Вероятно, щуплый паренёк рядом был тому источником.       Они встретились взглядами случайно, ненарочно. У Джейсона в глазах было мутное стекло безразличия, у Салима — искра узнавания и честная радость.       Искра упала на стекло и должна была затухнуть, но Джейсон резко подобрался, сглотнул и перехотел растекаться мутно-кровавым пятном с запахом хлорки.       Когда Салим только спешно отводил случайных людей рукой с пути, шагал к Джейсону, он сказал: «Джейсон-Джейсон!.. Привет, ты помнишь меня?.. Салим, моё имя Салим».       Джейсон подумал: «Да пошёл ты на хуй, Салим». Не сдержался, оскалился в широкой улыбке, стиснул в объятьях и понял, почему тогда тот мужик не сказал ему своего имени.       Зная имя чего-то хорошего, ты, как остервенелая псина, не захочешь выпускать его из зубов. Будешь верить даже в полной пизде, будешь повторять, будешь знать и воскрешать в себе те несколько минут, как с этим хорошим ты был наконец собой. И тебя приняли, тебя простили.       У самого известного всемогущего хуя на планете много имён — Аллах, Господь, ещё десяток лишний. Но поминают лихом того, кому дали имя — Иисуса.       И то, что Джейсон в себе перекатывал с десятчик лет как стеклянный шарик, перекладывал с места на место, искал, где это не будет греметь эхом, прокатываясь по пустоте вокруг, вдруг резко назвалось. Прояснилось из фантасмагоричной херни жизни.       Салим. Он пообещал ему созвониться, как закончит службу. А, значит, он непременно её закончит.       Джейсон закончил. От схода с трапа в родной и свободной до звеньканья ключей у двери съёмной и тесной — Джейсон с каждым шагом набирается уверенности в том, что он в беспросветном дерьме.