. . .
23 января 2022 г., 08:50
Ванитас — чёртов надменный придурок, и Жанна совершенно точно не любит его.
Если и существует в этом мире кто-то, кто абсолютно женского внимания не заслуживает, так это Ванитас, думает она. Думает — и в его чувствах не хочет даже разбираться; играет роль, притворяется любящей, делает вид, что тоже чувствует к нему что-то, но сама себя всегда в одном убеждает — он ни в коем случае и ни в каком смысле её не интересует. Это, пожалуй, и является для неё правдой. До этого злополучного дня.
Дня, когда этот человек — глупый, наглый, раздражающий человек — подставляется под оружие церковника, защищая её.
Жанну абсолютно не интересует Ванитас. Но сейчас Ванитас ранен по её вине, и так беспомощен, так по-человечески жалок, что оставить его посреди леса она попросту не может. Он сопротивляется, уверяя, что уже разобрался со всем сам, — она всё равно помогает ему. Не желая показывать свою слабость, шлёт её куда подальше, прикрываясь их враждой, — она всё равно продолжает. Тащит его в хижину — ту самую, которую нашла здесь больше сотни лет назад вместе с Хлоей, — и для самой себя объясняет всё это тем, что обязана ему теперь, после того, как он закрыл её собой.
— Снимай одежду, — говорит прямо и решительно. Ничего такого, конечно же, не подразумевает, хотя и догадывается, как примерно отреагирует на то Ванитас. Уже, как ни странно, слишком хорошо его знает, чтобы не догадаться. Потому и перед ним спешит оправдаться, разъясняя, к чему именно произносит это: дескать, им обоим нужно согреться, избавившись от промокших в снегу вещей. Ванитас многозначительно усмехается, но её почти-что-приказа слушается — вернее, по крайней мере, не сопротивляется, когда она начинает стягивать с него сперва плащ, а потом и рубашку.
Тело Ванитаса кажется таким… совершенным. Жанна ловит себя на том, что невольно задерживается то тут, то там взглядом. Бледная кожа, достаточно изящное — и притом достаточно стройное — телосложение… Сложно было бы на него не засмотреться. Ванитас, как ни странно, выглядит достаточно хрупким для мужчины — как же восхитительно это контрастирует с его привычной уверенностью!.. Впрочем, вскоре и ещё кое-что привлекает внимание Жанны: не укрываются от её взора и рассекающие повсеместно его торс и плечи шрамы — все разной длины и ширины, с неровными краями, будто бы после глубоких рваных ран оставшиеся. Ванитас и сам замечает, куда именно она сейчас смотрит, — и какой-то сокрытой печалью наполняются его ярко-синие глаза. «Сколько же боли тебе довелось пережить, человек?..» — задумывается Жанна; пытается представить себе, что же с ним вообще могли делать, — одно предположение хуже другого кажется. Отогнав от себя эти мысли, она сосредотачивается на реальности — тянется к перчатке, что скрывает его правую руку, желая стянуть и её.
— Не надо, — тихо просит, заметив это, Ванитас. Жанна хмурится, опешив на секунду: что ещё он может скрывать?.. Его просьбу, впрочем, исполняет, тут же от него отстраняясь.
А через пару секунд они уже сидят под одним пледом, созерцая разожжённый Жанной огонь камина. Ванитас выглядит не лучшим образом: из-за остатков попавшего в его рану яда его бьёт жар, и на лице его горит нездоровый румянец. Несколько минут они проводят в чуть неловкой для Жанны тишине, после чего он начинает вдруг какой-то разговор — обо всём и ни о чём. Расспрашивает её про Хлою, про их прошлое, про то, какие цели она преследует… Жанна отвечает — отчего-то не чувствует никакой необходимости таить от него хоть что-то. Рассказывает всё, что вспоминается. Даже эмоции впервые за долгое время себе позволяет проявить — точнее, не может сдержать, погрузившись в воспоминания о лучшем времени, когда мир ещё не был для неё таким тёмным и страшным местом. Говорит о том, почему ни в коем случае не может ошибиться — не может позволить себе снова оставить Хлою в живых.
— Но действительно ли ты хочешь убить её? — вопрошает Ванитас загадочно. — Ты ведь не испытываешь к ней ненависти?
И замолкает, оставляя её наедине со своими мыслями. Нет, чёрт возьми, она не хочет — она должна. Палачу не дано выбора, чью голову срубать с плеч. Личные привязанности уже не играют никакой роли. Жанна прекрасно уяснила это для себя — достаточно давно, чтобы уже не ставить под сомнение. Или… Или нет? Только сейчас она задумывается о том, что, возможно, ошибалась, ставя долг превыше собственных чувств и не пытаясь хоть как-то в ситуации разобраться. Впрочем, это решает оставить на потом — не до того сейчас.
Ванитасу, видимо, становится хуже: ещё более горячей на ощупь оказывается кожа, когда Жанна прикасается пальцами к его лбу, чуть удивившись его долгому молчанию. «Надо дать ему воды!» — думает она, вставая и направляясь к стоящему неподалёку кувшину; Ванитас в это время вдруг опускает голову — взор синих глаз скрывается за спутанными мокрыми иссиня-чёрными прядями — и произносит, наверняка неосознанно:
— Никакой ненависти… Не было никакой ненависти… Лу…
Умом Жанна более-менее ясно понимает, что не стоит искать в его словах хоть какой-то смысл — они попросту лишены оного, ведь Ванитас, вероятно, бредит из-за своего нынешнего состояния. Что-то, впрочем, подсказывает ей, что неспроста он говорит именно это. Ещё одна его тайна. Этот человек буквально состоит из тайн. Из тайн, сокрытых в глубине его души, и страданий, отражённых на теле.
Жанна снова приближается к нему, взяв с собой кувшин с водой, — Ванитас вновь поднимает взгляд, чуть прийдя в себя, и продолжает уже более связно:
— Зачем тебе всё это?.. Сейчас мы враги. Ты хочешь убить Хлою, а я — спасти. Не лучше ли было бы тебе… Убить меня, пока я уязвим?
— О чём ты? — Жанна искренне удивляется. Как он вообще мог подумать о таком?.. — Ты едва не умер, защищая меня. Как могу я сделать что-то подобное?
— Какая же ты наивная… — Ванитас усмехается. — Из-за того, что вы — ты и Ной — такие…
Эту фразу не договаривает — Жанна сама перебивает его: набрав воды, поит его ею из своего рта. Почти что поцелуй. Почти… Почти как тогда, в первую их встречу.
— Даже если ты хочешь, чтобы я прикончила тебя, — отстранившись наконец, отзывается почти насмешливо, и сама удивляется тому, как может говорить с ним так же, как обычно говорит с нею он, — то сначала сосредоточься на том, чтобы восстановиться.
Ванитас, на удивление, даже воспротивиться тому не пытается: видать, осознаёт, что сил на то у него всё равно не осталось. Позволяет ей снова сесть рядом, прижимаясь к ней под пледом; мелко дрожит из-за жара, находя единственным источником тепла её тело. Ничего больше не говоря, кладёт вдруг голову ей на плечо — таким непривычно-доверчивым кажется этот жест.
— Всё равно всё это не имеет смысла. — В сложившихся обстоятельствах его голос кажется неожиданно уверенным и серьёзным.
— Ты о чём? — не понимает Жанна.
— Всё равно… Мне не так уж долго осталось, — будто бы признание слетает с губ Ванитаса, и звучит это так, будто бы он сам своих слов не осознаёт — очевидно, продолжает бредить. — Она… займёт моё место… Луна…
— Что? — Жанна окончательно теряется, пытаясь сложить для себя обрывки его фраз в нечто осмысленное. А он вдруг чуть отодвигается — лишь для того, как выясняется, чтобы встретиться с ней глазами. В небесной их синеве, чуть подёрнувшейся каким-то туманом из-за яда, Жанна вновь может разглядеть что-то непреодолимо-печальное. А Ванитас вдруг будто просыпается на мгновение — говорит вполне себе чётко и ясно:
— Знаешь, а ведь мы с тобой чем-то похожи. Тебя сводит с ума какое-то странное проклятие, в то время как я теряю себя из-за части предыдущего владельца Книги, которая всё больше захватывает мою душу. Вот только… Тебя ещё можно спасти. Меня — нет.
Сразу же после этого он вновь роняет голову на её плечо — на сей раз окончательно отключается. Жанна вздыхает, погружаясь в раздумья. Совершенно не знает, как на всё это реагировать и как вообще это понимать. Каково это — «терять себя»?.. В чём смысл этих слов? Только сейчас до неё доходит, сколь значимым было для Ванитаса то данное ей обещание убить её, если вдруг она выйдет из себя и причинит вред кому-то близкому, — вероятнее всего, он как никто другой осознаёт его важность.
Постепенно эти мысли сменяются другими — точно кто-то против её воли отматывает память назад, в вечер того бала в особняке господина Луки. Тогда она почти себя не контролировала: жажда крови, охватившая всех носителей проклятия, распространилась и на неё, несмотря на то, что происходящее с ней и проклятием-то в полной мере назвать нельзя. И тогда же случилось ещё кое-что… Она помнила это очень смутно, но всё же, поразмыслив, смогла кое-как собрать более-менее целостную картину из туманных обрывков: Ванитас представился перед всеми вампирами как их таинственный спаситель, и — о, вот оно что! — в доказательство своей близости к Вампиру Голубой луны показал свою метку: из одной точки на его правом запястье во все стороны расползлись хаотичные неоново-синие линии. Наверное, это он и хотел скрыть от неё сегодня — думал, что она не заметила тогда, и не предполагал, что выдаст всю правду сейчас. Забавно: сам же называл её наивной, а в итоге ошибся так нелепо, не совладав со своим собственным сознанием. Интересно, знает ли кто-нибудь ещё о том, что с ним происходит?..
Почти всю ночь Жанна не смыкает глаз, проводя время в мыслях об этом человеке. Чем больше думает — тем больше понимает, что, быть может, он не так уж плох, как сам хотел бы. Делает вид, что пользуется всеми, ни к кому не привязывается, ни к кому не относится серьёзно — на деле доказывает обратное. За показными чувствами скрывает настоящие — вот только настоящие от показных едва ли хоть чем-то отличаются. Поначалу ведёт себя раздражающе — вторгается, нарушает личные границы, пользуется слабостями, — а в итоге оказывается таким… таким чудесным. Заставляет её почти насильно — какой абсурд! — пить свою кровь; играет с её чувствами, будто на ромашке гадает — «любит-не любит», по настроению то одно, то другое проявляет, и этим тоже чертовски бесит. А он, наверное, прекрасно это сознаёт — скорее даже этим наслаждается. Кажется таким… Непонятным, непостоянным, непостижимым. А потом — берёт и вдруг принимает на себя удар, когда тот псих на неё нападает. Это ему совершенно точно не выгодно и не нужно; это его ослабляет — он чудом от яда спасается и до сих пор не в лучшем состоянии находится. Зачем он сделал это? Жанна не находит никакого ответа, кроме одного, простого и очевидного: ради неё. Ради той, что ему хоть в какой-то степени небезразлична. Тут попросту не может быть другого объяснения. Просто… Просто чисто человеческая сущность мешает ему взять и бросить девушку, к которой он уже проявлял некую симпатию. Или, может, дело и вовсе в том, что он поступил бы так в любом случае, кто бы ни оказался на её месте?.. Жанна не знает. Лишь в одном может быть уверена: извечное безразличие Ванитаса — лишь не шибко удачный спектакль. Маска, скрывающая за собой его настоящего: чувствительного и на помощь прийти готового. И… такого уязвимого — вот как сейчас, когда он прижимается к ней полубессознательно, чтобы согреться, точно брошенный кот у порога тёплого дома. Сейчас… Сейчас он предстаёт перед ней таким, какой есть, не имея никакой возможности скрыть свою истинную суть. Сейчас она бы и вправду могла убить его, стоило ей только захотеть, — но, конечно же, Жанна и думать об этом не смеет. И уязвимость эта касается не только его тела, но и души — взять хотя бы то, как он невольно открывает ей одну из своих чёртовых тайн. Ту самую, о которой Жанна тоже не может перестать думать.
Есть ли у неё возможность спасти его? Жанна сомневается. Вряд ли. Вряд ли с этим можно сделать хоть что-то.
Готова ли она попытаться? Однозначно.
И даже если не получится… Жанна вдруг задумывается ещё и о том, что, как бы ни сложились обстоятельства, хочет хотя бы оставаться рядом с ним. Оставаться на его стороне. Что бы ни случилось.
И… И, наверное, есть ещё кое-что, что она могла бы для него сделать.
Подарить ему немного любви — в той её форме, в которой получится, в зависимости от ситуации и от дальнейшего развития их отношений.
Лишь под утро она закачивает свои об этом размышления. Почти сразу после — засыпает; спит вполне спокойно, чувствуя себя, как ни парадоксально, рядом с этим дерзким и нахальным человеком в абсолютной безопасности.
***
Когда она открывает глаза, Ванитаса рядом уже не оказывается. — А, Жанна! Проснулась, наконец, — кричит он, отвлекаясь от своего разговора с невесть откуда взявшимся Данте, стоит ей выйти из дома. Выглядит уже в точности так же, как и обычно — точно всего этого и не происходило, и только бинты на его левой руке и чуть взъерошенные волосы позволяют понять, что случилось всё это и вправду наяву. Снова прячет ту, хрупкую сторону своей души, которую по случайности вчера обнажил перед нею. Перед лицом такого Ванитаса воспоминания о том, как — во всех смыслах — близки они были друг к другу вчера, заставляют Жанну смутиться — чуть покраснев, она не находит слов, чтобы ответить ему, пытаясь справиться с эмоциями. — Ты чего вдруг так разволновалась? — невозмутимо вопрошает он, заметив, видимо, её колебания. Жанна только и может, что вздохнуть, закатив глаза и подумав в очередной раз о том, как же он невыносим. Что ж… Ничего не меняется. Хотя… Нет, пожалуй, есть кое-что, что она всё же не в силах игнорировать: теперь, после вчерашних его откровений, Жанна уже не может злиться на Ванитаса так искренне, как прежде. Что-то всё-таки меняется — лишь для неё, ведь он почти наверняка не помнит — или, по крайней мере, успешно делает вид, что не помнит, — ничего из того, что говорил и в чём признавался. Но… Но Жанна-то помнит. Помнит, зная теперь: он обречён — как и она сама. И, как и она сама, чертовски хочет любви, как бы ни пытался отрицать это. И, возможно, этой любви он, как бы она в том ни сомневалась прежде, и вправду хоть немного заслуживает.
