cigarettes and cherries

дым табачный воздух выел. пепел жжется на ладонях, осыпанный незаметно с тлеющей дешевой сигареты, наверняка украденной из-под родительского замка. резкий запах режет горло, забиваясь во все приоткрытые щели и скапливаясь ядовитым облаком во рту так, что хочется рвать в одной из кабинок туалета, пока сухая, мозолистая, но теплая ладонь будет тяжелым весом касаться твоей склонившейся над унитазом головы. вдох-выдох, сухой кашель дерет легкие. датчик дыма притих осторожно, молчаливо наблюдая за тем, как опустевший туалет заполняется белыми сгустками под потолком. приходится зажимать нос двумя пальцами, морщась от высокой концентрации отравляющих веществ в воздухе, и негодующе молчать, осуждая в голове скрытую за кабинками, у окна, фигуру. сонхун ненавидит сигаретный дым. резкий, отвратительный запах, лишающий возможности дышать, вызывает у него тошноту и отторжение. но не с ним . почему-то с ним все было по-другому. каким-то образом он умел переворачивать все вещи верх дном, опускаясь сносящим с ног ураганом, который разрушал и затягивал в себя все закоренелые устои. рядом с ним весь мир становился лишь статическим изображением с потрескивающим шумом и сонхун ощущал себя совершенно иным персонажем, отличным от предписанной ему роли, способным переступать через созданные им для чего-то границы. потому что границы были для того, чтобы мир не пережевал тебя, не перемолол в пепел. нужно было всегда иметь какой-то образ, чтобы не оказаться на той стороне, где ты лишний элемент, второсортный герой неизвестной жизненной драмы, которая не принадлежит тебе. но он принимал сонхуна вне образов. для него не надо было притворяться и сменять десятки масок, снимая с лица застывшую моментальным клеем улыбку, которая стягивала лицо. потому что он знал, что весь мир и люди вокруг – имитация зеленого фона, который ты можешь устанавливать собственноручно, в настройках отмечая свои желания основной категорией, чтобы не ползать у мира в ногах, когда можно было ощущать его под своей подошвой, наступая и разрушая все глупые суждения. сонхун до встречи с ним боялся предполагать, что образ примерных, хороших мальчиков – это не то, что он должен примерять на себя для того, чтобы никто вокруг не посмел поставить его ниже себя. но все определенно поменялось, когда его глаза впервые скользнули по сгорбленной фигуре, лениво развалившейся на широком подоконнике туалета. крепкий сигаретный дым забивался в нос и легкие, отравляя ядом, и в действительности сонхун бы задыхался, корчась от зловонного запаха. но тогда, когда длинные ресницы скользнули по нежным щекам, украшенным капельками розового глиттера, а темные глаза, выделяющиеся на фоне размазанных по векам ярких теней, закрепились на сонхуновой застывшей фигуре, он мог думать только о том, что он определенно проебался. потому что хорошие, примерные мальчики, желающие услаждать мир, не могли находить других мальчиков, разукрашенных брызгами ярких цветов по лицу и выпускающих глупые кольца дыма из ярко-красного рта, привлекательными. красивыми. сумасводящими. такими, что хотелось сумасшедшим безостановочно извергать всплески красок на сотни холстов, пытаясь запечатлеть везде этот приторно-сладкий взгляд, в котором клубились темным все секреты сонхуна, словно он был открытой книгой для слишком глубоко видящих глаз. потому что, как его учили, это было неправильным: сигналы тревоги горели алым – совсем как покрытые блестящим блеском губы, соблазнительно приоткрывающиеся, чтобы сделать очередную затяжку – и сходили с ума, трезвоня десятками строгих, громких голосов о том, что сонхун не должен. не должен смотреть так, будто желает. будто под веками уже выжжены все содомитские картины, и даже богословская рука не сотрет ни один штрих с этих полотен. но он смотрел. смотрел, как пухлые губы обхватывают тонкую сигарету и покрытые медовым блеском щеки сжимаются вокруг нее. смотрел, как острые глаза из-под трепещущих, полуопущенных ресниц облизывали каждый сантиметр его тела, и сонхун позволял этому происходить, потому что – он был бы глупцом скрывать очевидное – он совершал то же самое, что и пленительный незнакомец, окруженный облаками клубничного дыма. сонхун позорно и жалко вдыхал каждую частичку табачного дыма, пораженно признавая, что это единственный способ вкусить хотя бы каплю сидящего перед ним превосходства. впустить в себя проклятый яд, сходящий с ярко-красных губ, блеск которых темнел на сигарете и, к сожалению и безумным мыслям сонхуна, не на его губах. сону был сладостным грехом, и сонхун добровольно преклонял перед ним колени, совершая осознанное грехопадение. будто целый ад манил его в свои сокрытые темнотой просторы, и он позволял тонким рукам, украшенным серебром по бледной коже, утягивать его в глубину запретного. —у вас недержание, мистер президент?—сладкий мед сочится по смазанным вишневым блеском губам, и сонхун едва ли не роняет мыло из рук. сладость внутри него лижет стенки его живота, когда мягкость нежного голоса, сорванного с этого ярко-красного рта, касается его глухим откликом через разделяющее их пространство, и сонхун, сраженный собственной слабостью, вкушает звучащее в голове эхо чужих слов. —что?—смущенный собственным положением, сонхун едва ли шевелит языком, который прилипает к небу и отказывается двигаться, потому что как только он бросает быстрый взгляд через плечо, во рту пересыхает. сону, облюбовавший широкий подоконник, теперь наполовину съезжает с него, к самому краю, и упирается локтями в оголенные разорванными джинсами колени, которых – сонхун, честно, пытается не думать об этом – хочется коснуться пальцами, очерчивая выступающие косточки. ( на самом деле языком, оставляя за собой влажные следы и темнеющие пятна по бледноватой коже, но это остается звучать только в том, как сонхун гулко сглатывает и его кадык нервно дергается). взгляд сону, внимательный, изучающий, касается каждого миллиметра тела сонхуна, и он чувствует себя полностью беззащитным, когда сону останавливается на нескольких расстегнутых пуговицах рубашки, интригующе приоткрывающих провокационно оголенную грудь, покрытую блестящим в уродливом желтом свете туалета потом. неопознаваемая усмешка трогает его губы, и он даже не поднимает глаза назад к лицу сонхуна, фиксируя все внимание на том, как сонхун нервно дергает ослабленный, висящий галстук, который цепляется за ткань его верха и еще больше оголяет белесую кожу. —последний месяц вы почти каждую перемену приходите в этот туалет,—сону облизывает губы, издавая короткий смешок, и все же медленно, прослеживая каждый миллиметр обнаженной кожи от груди и выше, поднимает взгляд к лицу сонхуна, и в его глазах уже читается полное понимание и знание.—у вас проблемы, президент пак? сонхун предвидел это. рано или поздно его позорные приходы в конкретный школьный туалет должны были приобрести подозрительный окрас в чужих глазах, и даже не стоило сомневаться, что такой человек, как сону, раскусит его сразу же, с удовольствием наблюдая за тем, как долго сонхун сможет прикрывать себя различными глупостями и до каких пор он будет думать, что его очевидно влюбленные, косые взгляды всегда направленны в сторону сону, не останутся незамеченными. он знал, что однажды его слишком очевидные попытки как можно чаще оказываться в пространстве сону, урывая моменты подобной жалкой близости, когда ему просто милосердно позволяли смотреть на себя, должны были раскрыться. но сонхун все равно не был готов к тому, что бледная рука тяжелой хваткой вцепится в его галстук поверх его руки и неподвижный взгляд любопытных глаз будет полностью сосредоточен на нем. —как давно ты понял?—голос, как бы сонхун не пытался звучат уверено, предательски дрожит. глаза сону сужаются, и их острота колет еще больше, прямо в болезненно стучащее сердце, проходящее через мазохистскую пытку. потому что сонхун знает, что сону практически не держит его, лишь слабым весом надавливая на его ладонь на галстуке, одалживая шанс одуматься. сонхун им не пользуется. —с первого дня?—сону задумчиво кусает губу, приподнимая брови, и сонхун не может ничего поделать с тем, что его взгляд против его разума опускается на ярко-красный рот. была ли так сладка на них сочная вишня?—ты был слишком очевиден, сонхун-ши. —тогда почему ты ничего не сказал сразу?—и если сонхун несколько раз запинается и проглатывает слова, то всему виной ким сону, чье сладкое дыхание испытующе касалось сонхуновых губ. близко. слишком близко; возможно еще немного – и сонхун рухнет в обморок. сону недоверчиво цокает. его ладонь соскальзывает с галстука и упирается в грудь сонхуна, над самым сердцем, которое, кажется, готово было пробить грудную клетку и оказаться в маленьких руках сону. сонхун мог только молчаливо наблюдать за чужими действиями, надеясь на то, что его собственный организм не подведет его и он не отключится позорно перед тем, кто за последний месяц успел стать его наваждением. потому что ладони сону были теплыми, нежно ласкающими, и маленькие пальчики с предельной аккуратностью разглаживали складки на сонхуновой рубашке. и сонхун был чертовски влюблен в него, что это просто сводило его с ума. —потому что, - вишневых губ касается кроткая улыбка. ладони сону медленно скользят вверх, к плечам, и сонхун чувствует их приятное давление, когда они сцепляются за его шеей. темные глаза сияют в желтом свете чем-то неуловимо знакомым только для сонхуна, и когда сону вновь открывает рот, у сонхуна перехватывает дыхание.—мне нравится, когда ты смотришь на меня. сонхун чувствует, как его ноги слабеют. он не осознает, как его руки цепляются за края подоконника по бокам от бедер сону, и его лоб упирается в чужое плечо. это происходит само собой – словно, попадая в пределы магнитного поля сону, ты больше не можешь сопротивляться его поражающей силе, бешено притягивающей к себе. он пораженно выдыхает; сону под ним вздрагивает, когда дыхание сонхуна касается его шеи, и это сладостное мгновение кажется нереальным, существующим только в пределах мечты. через несколько мгновений сонхун проснется в своей собственной кровати, и аромат персика на коже сону останется только отголосками мучительных фантазий. но этого не происходит, потому что все оказывается более чем реальным. сонхун понимает это тогда, когда волосы сону, пахнущие персиком, щекочут его щеку, стоит младшему склонить в беспокойстве голову. —с тобой все в порядке?—сону звучит так взволнованно, что сонхуну хочется позорно заплакать прямо сейчас. этот сону, вечно прячущийся за сгустками дыма в школьном туалете и молчаливо отражающий все брошенные в его сторону сонхуном взгляды, был пресыщен очарованием, сочащимся из него сквозь каждую щель молочной кожи. сонхун хотел бы сцеловать каждую каплю и вобрать в себя все, что сону бы милосердно позволил ему. этот сону утягивал его в мутные, болотные воды, из которых выхода на поверхность не существовало – ступишь шаг, окунешься в этот опасный омут запрещенных чувств и больше никогда не сможешь выбраться из него, захлебываясь в запретной любви. и сонхун просто не мог сопротивляться, очарованный, следуя доверчиво на ним на самое дно. если он должен был сгнить за преступление против вбитых ему норм, то он хотя бы должен был полностью получить сону и овладеть им, его сердцем, которое так же бешено, как и его собственное, билось бы только для сонхуна на посмертном одре. —я не могу быть в порядке, когда я рядом с тобой,—шепчет сонхун, касаясь пересохшими губами молочной кожи сону, словно она была спасительными водами, которыми он мог напиться.—что ты делаешь со мной, ким сону? пальцы сону, все еще сцепленные за его шеей, нежно ласкают его кожу, и сонхун млеет под чужими касаниями, едва ли способный хотя бы как-то соображать и думать о чем-то, кроме того, насколько сладким парень под ним может оказаться на вкус. будет ли сахар таять на его языке, когда мягкая кожа сону окажется во рту сонхуна, и вся его сладость заполнит сонхуново нутро. —мне нравится, когда ты не боишься говорить о том, что чувствуешь,—горячий шепот сону щекочет, и его влажные от блеска губы невесомо касаются мочки сонхуна, когда младший наклоняется опасно близко к нему.—разве тебе не приносит удовольствия, когда ты можешь свободно касаться меня? сонхун готов сойти с ума. он определенно был на пороге чего-то греховного, и тонкая нить сознания, которая все еще удерживала его от того, чтобы перестать играться в святых, медленно разрывалась под нежный, влекущий шепот сону, чьи обжигающие касания по обнаженной коже возбуждали в нем все неправильные чувства. пальцы сону медленно оттягивали ворот сонхуновой рубашки, обнажая бледные плечи, но казалось, будто он собственными руками копался во всех внутренностях сонхуна, чтобы вытащить наружу все темное, которое он прятал до встречи с бесподобным грехом, чьи худые, мягкие бедра соблазнительно касались его сжатых ладоней. сонхун мог так легко коснуться этих молочных бедер, зацепить пальцами провокационно обнажающие кожу дырки на джинсах, и проникнуть глубже, дальше, вырывая из сону медовые стоны, соскальзывающие с его вишневых губ только в уши сонхуна. потому что только он мог слышать, как сону под ним разваливается на части, преподносит себя греху и сгорает в этом греховном пламени вместе с ним. —чего ты боишься, президент? – собственные страхи приобретают голос сону. его ловкие пальцы уже скользят под ткань рубашки, оглаживая широкие предплечья, и контраст его холодных пальцев по разгоряченной коже сонхуна заставляет последнего хрипло выдохнуть в чужую шею.—боишься опорочить свою честь примерного школьного президента? сону умело давит на все кровоточащие струпья, гниющие на теле сонхуна последний месяц, с тех пор как он позволил себе впервые задуматься, каково это будет – держать сону в своих руках, сломленного и разбитого, и впитывать его пораженные стоны в себя. и сонхун в его руках болезненно извивался, корчился словно в огне и, побежденный, был вынужден признавать правду. —боюсь, что, если зайду слишком далеко, не смогу остановиться,—признается сонхун, прикрывая глаза. под веками горят все те же содомитские картины с нуждающимся сону под ним. его черные волосы, растрепанные, прилипают к поверхности окна, и несколько взмокших от пота прядей обрамляют порозовевшее от напряжения и удовольствия лицо; длинные, пушистые ресницы все так же трепещут, скрывая закатившиеся зрачки, и сладкий, вишневый рот приоткрыт в немой просьбе, словно умоляя сонхуна не останавливаться и гореть дотла. пока от их любви не останется только пепел и резкий запах клубничных сигарет. но когда сонхун открывает глаза, сону перед ним просто улыбается. и что-то в этой кроткой, маленькой улыбке лишает дара речи. потому что в ней кроются ответы на все вопросы сонхуна, которым он последние недели позволял атаковать себя, и это больше, чем простое облегчение для него. конечно, сонхун выдыхает облегченно, понимая, что его ни капли не осуждают за эти неправильные мысли, но больше всего в нем играет сомнительный огонь надежды на то, что, возможно, сону разделяет его собственные желания и чувства, которые он боится произнести вслух перед тем, кто толкнул его на этот греховный путь. —когда ты не боишься говорить о своих желаниях, ты выглядишь в разы прекраснее, сонхун,—мягким тоном отмечает сону, но его выражение лица буквально кричит о том, что он полностью довольствуется тем, какую власть он имеет над сонхуном.—но мы не будем торопиться. можно получить больше удовольствия, если не спешить, не так ли? в противовес двусмысленным словам, кроющим за собой пленительно провокационный смысл, лицо сону смягчается, и острый, пронзительный взгляд теряет свою интенсивность. сонхун чувствует, будто после обжигающих языков пламени его погружают в мягкие воды прибрежных вод, успокаивающе укачивающих его, и он сознательно жмется ближе к сону, всем телом ощущая, как пузырится смех на губах младшего. —как ты можешь говорить что-то такое греховное с таким милым выражением лица?—скулит сонхун, пряча лицо в изгибе шеи сону.—ты проводишь меня через все круги ада, определенно. сону смеется только в ответ и пальцем нежно ведет по мягкой, чуть розоватой щеке сонхуна, привлекая внимание, и когда сонхун поднимает голову, его лицо тут же оказывается захваченным теплыми ладонями сону. —дразнить тебя – одно удовольствие,—отвечает сону, сдерживая хихиканье, и сонхун чувствует, как в его груди пузырится безграничное обожание.—я слишком долго ждал тебя, даже сделал первый шаг. я ведь должен получить что-то с этого? и твоя реакция – заслуженный подарок. сону был прав. он заслужил гораздо больше за то, что он не позволил сонхуну проходить одному через наплывающие на него мысли осуждения за неправильность чувств и что хотя бы он из них двоих не боялся быть смелым, чтобы не дать всему, что между ними в молчаливой обстановке переглядываний за последний месяц происходило, погаснуть, не устроив масштабного пожарища. сонхун пристыженно опускает взгляд на его лежащие на бедрах сону руки и поджимает губы, чувствуя, как вокруг его сердца клубятся пары вины за то, что только мог подавать смешанные сигналы и взвалил по умолчанию обязанность сделать первый шаг на сону, который, кажется, просто не мог терпеть нерешительность и сомнительность сонхуна. —ты слишком много думаешь, - сону щелкает его по носу, мягко улыбаясь, и его суженные в недовольстве глаза все равно сияют, когда он смотрит на сонхуна и слабо сжимает его щеки.—хочешь кое-что попробовать со мной? сонхун без колебаний кивает только для того, чтобы получить яркую улыбку сону и его взволнованное мычание, когда он чуть сдвигается на подоконнике и освобождает рядом с собой место. —садись,—сону хлопает ладонью по месту рядом с собой и громко фыркает, когда сонхун с недоверием косится на него.—ну же, я не укушу тебя. пока ты сам не попросишь меня, конечно же. сонхун с сомнением все же запрыгивает на подоконник. его бедро плотно прижимается к бедру сону, и он всеми силами старается не выдать, как он взволнован столь маленькой близостью, отводя взгляд в сторону, пока парень рядом с ним возбужденно качает ногами в воздухе. —что ты планируешь?—спрашивает сонхун, с интересом разглядывая сомнительно напоминающую пачку сигарет коробочку в руках сону. —я научу тебя курить,—гордо заявляет сону, сжимая между пальцев две сигареты. сонхун морщится: он действительно ненавидит все, что связано с курением и табаком, начиная от едкого запаха до противного вкуса, оседающего во рту. но почему-то, видя, как сону восторженно и воодушевленно рассказывает о своей затее, он просто не может отказать. —из всего, чем мы могли бы заняться сейчас, ты выбираешь уроки курения?—сонхун все же на пробу пытается завуалированно противостоять сомнительному плану сону, стараясь держать лицо ровным, чтобы не показать, насколько сильно он не рад этой затее. —просто помолчи, как ты умеешь это делать, и следуй моим инструкциям, ладно?—не требующим возражения тоном отвечает сону, и то, как он надувает губы, заставляет сонхуна перестать функционировать. по крайней мере он будет объяснять этим свое согласие на безумный для всех устоев сонхуна план. влюбиться в мальчика, который учит его курить в грязном школьном туалете после того, как они едва ли не переступили границы запретного, изучая обнаженную кожу друг друга. сонхуну больше нечего было терять, и, если честно, ему было совершенно плевать на все, когда сону прижимался к его боку, и его пальцы ненароком задевали бедро сонхуна. —зажми ее между губ,—сону протягивает ему одну из сигарет, устраиваясь вполоборота, так, что теперь одна его нога свободно была перекинута через ногу сонхуна.—и наклонись ближе ко мне. сонхун, наученный быть прилежным учеником, следует каждому указанию сону, стараясь не отвлекаться на тяжесть чужой ноги на своей собственной и то, как это приятно ощущается, и слегка наклоняет голову вперед, едва ли не сталкиваясь лбами с сону. —нам обязательно прикуривать сразу вместе от одной зажигалки?—запинающимся голосом спрашивает сонхун, когда сону оказывается снова слишком близко, и его темные глаза переливаются опасным огнем в свете горящей зажигалки. —опять же, ты задаешь слишком много вопросов,—ругает его сону, покручивая колесико зажигалки. сигарета, зажатая между его губ, небрежно свисает, и сонхун думает, что он невероятной жалкий, если завидует тому, что она может касаться красивого рта сону. – поджигаем сигарету и делаем осторожный – сону резко замолкает, прерванный громким кашлем сонхуна, согнувшегося на подоконнике. обеспокоенный, он ласково гладит старшего по спине, слегка похлопывая ладонью, чтобы сонхуну было проще отдышаться. это определенно было плохой идеей, потому что сонхун сразу же давится противным дымом, с отвращением убирая подожженную сигарету от своего лица с тенью стыда, когда сону над ним тихо смеется. —так бывает у всех в первый раз,—поясняет сону, отбирая сигарету из сонхуновых рук, чтобы потушить ее. сонхуну остается только послушно кивнуть, неловко кусая губу. – не делай так, останутся болячки. сону, хмурый, пальцами касается нижней губы сонхуна и аккуратно поправляет ее, задерживая касание дольше положенного. если сонхун замечает это, он стоически молчит, позволяя младшему делать все, что ему захочется. он определенно проиграл уже всем своим правилам рядом с сону, поэтому ему незачем было прятать свои желания и прятаться от них. если сону уже удалось снять с него маску, он просто останется таким обнаженным перед ним, не стесняясь собственных чувств. —сонхун-а,—когда его собственное имя так гладко скатывается с губ сону, сонхун чувствует, что он готов нарушить все возможные правила только ради того, чтобы слушать вечно сладость голоса сону.—ты уверен? сонхун знает, что тлеющая сигарета в руках сону здесь не при чем. Он видит это по тому, как нерешительно движется сону и как его глаза загораются смешанным с надеждой сомнением, когда он неуверенно кладет ладонь на бедро сонхуна и переносит свой вес на нее. поэтому сонхун без лишних слов кивает, с благоговением наблюдая за тем, как сону затягивается и не раздумывая ни на секунду наклоняется к сонхуну, касаясь своими губами сонхуновых. он нетерпеливо надавливает на них, и сонхун послушно приоткрывает рот, пропуская внутрь клубничный дым вместе с языком сону. сонхун ненавидит сигаретный дым. Но с сону почему-то все было другим. может, потому что ему было плевать на «правильно и неправильно», не существующие как таковые, и он всеми способами пытался научить тому же сонхуна — он не знал. но позволял вдыхать в него ядовитый клубничный дым и оставлять на его губах вишневый блеск. потому что это был сону, и сонхун был готов нарушить тысячи правил ради вкуса вишни на его губах.