В церкви мама всегда ставила ей свечи за здравие — увы, не помогло. Они были последней инстанцией после нефролога. Теперь на её предплечье пожизненно виднелась тоненькая дуга в пару миллиметров высоты — так обещали врачи, но в итоге огромный, больше походящий на опухоль горб — фистулы гемодиализа непредсказуемы.
(0)
Ты бы никогда не подумала, что снова вернешься в то отделение; ещё менее вероятно ожидала очнуться в следующий раз там уже не под клубками трубок, а рядом с одним шуршащим аппаратом гемодиализа и неприятно тянущей рукой, что была предусмотрительно привязана к кровати. Тебе не пришлось даже спрашивать — понимание неизбежности в этот раз сполна накрыло тебя. Рано или поздно это должно было случиться, но твои почки так символично выбрали твой тридцать пятый день рождения, чтобы отказать. В этот раз насовсем.
— Никому ни слова, — сразу и ясно отрезаешь ты при первом же появлении мамы в твоей палате. Для тебя первом — твоя память бережно стёрла добрую неделю жизни, которую она дежурила у реанимации, лишь бы не упустить жалкие пять минут встречи с тобой, и твоей койки последние сутки. Кома отступила, окончательно удалив вопрос из скобок после короткого «ХБП5» в диагнозе.
Светлана Геннадьевна послушно кивает, поджимая губы, ведь легенду для отказа от нового сезона ей пришлось ещё в первый же день придумывать самой.
(1)
Теперь ты прикована к этому городу, к своему району, но спасибо, что не к койке и палате реанимации. Это страшное отделение тебе знакомо лично, давно и так больно, что обстоятельства вашей встречи тебе не хочется вспоминать.
(-1)
Те дни должны были стать незабываемыми совсем не в том ключе, но твой организм все сделал за тебя: забыть их тебе удалось даже не вспоминая. Подходящая к концу тридцать шестая неделя беременности, сильная головная боль — до звездочек перед глазами и ослепления, а дальше пустота. Слишком многого стоила кроха внутри тебя, чтобы сдаться в паре шагов от финиша. Пришлось.
На пленке памяти следующим моментом стала операционная перинатального центра, какой-то холод по животу и глухо тебе слышные звуки — детский звонкий плачь и напряженное «девочка» почти знакомым голосом. Больше всего ты мечтала, как кряхтящий и влажный малыш будет греться о твою грудь, тяжело высасывая свои первые и самые ценные капли грудного молока; больше всего твоя мама в те дни молилась — за вас двоих, но за тебя точно больше. Те самые капли детские губы так и не получили. Вы встретились лишь спустя месяц, когда на детском личике уже начинала редко и беспричинно светлеть улыбка, а тебе всё ещё было тяжело держать крошку на руках и себя в них. Точно не так должно было начинаться счастливое материнство; точно не ты должна была попасть в ничтожные три процента статистики встречаемости преэклампсии у беременных.
И все же воодушевляющий голос врачей на твоей выписке заставлял верить, что давление скоро точно придет в норму, зрение восстановится и почки снова будут работать как часы. Никто не предупредил, что из всего этого списка подкачает лишь одно — часы, видимо, имелись в виду заводные. В хлопотах с крохой, которая совсем быстро привыкла к твоему теплу, раньше ласково заменяемого бабушкиным, ты сполна наслаждаешься тем, что должно было окутывать тебя с самого её рождения. Твои влюбленные глаза, иногда даже ночами смотрящие на неё, уверяли — все было не зря. И поставленная в её второй день рождения тебе хроническая почечная недостаточность тоже.
(2)
Теперь через день тебя встречает ставшее ненавистным отделение гемодиализа, и каждый раз эта уродская шишка становится все больше и больше. Но ты уверенно убеждаешь себя, что тебе так лишь кажется. Она безобразит тебя, потому даже дома ты носишь что-то, способное ее скрыть от глаз. Твои близкие это понимают, но лишь маленькая Тася, неосознанно чувствуя свою причастность, иногда незаметно задирает левый рукав твоей кофты, пока вы дремлете в гостиной в сиесту, и со злостью смотрит на ту, которая убивает её маму и что заставила папу переехать от вас. Однажды поймав ту за этим, тебе приходится объяснять дочке: без толстой, извитой короткой змеей и местами выпирающей шишкой фистулы тебе уже никак. С того дня сквозь полусон твоя кожа на той самой руке ощущает ласковые детские поцелуи.
На неопределённый срок Навсегда ты уходишь со сцены по-английски. Тебе надо придумать оправдание для своих поклонников, но даже спустя два месяца ничего не приходит в голову, пока Директ ломится от сообщений, а твоя мама стабильно публикует отрывки со старых концертов. Ты стараешься не смотреть их, чтобы к горлу не подступали слезы и твои утренние отеки не усиливались.
Никому ни слова — ни ребятам из группы, ни соседям, ни иногда появляющемуся в вашей с Тасей жизни папе, ни тем более
ему. Брать телефонные трубки бодрым голосом ты научилась быстро; удостоверивать страждущих в своём полном порядке тоже. За месяц тебе он позвонил раз тысячу, но ни один не дошёл до цели, а мама научилась круто тебе обеспечивать отмазки, в том числе и для него.
И все же молчать вечно нельзя. «Посвятить себя дочке, » — красивое оправдание, которое вы с мамой почти синхронно придумали, сидя ещё теплым вечером августа на даче.
(3)
Совсем глупо выходит, когда вы встречаетесь у твоей же квартиры: он только вышел из цветочного, где долго выбирал букет — теперь уже два, а ты час назад поднялась с кресла в своём родном отделении, выкачивающем из тебя то, что само выйти не в состоянии.
— Ты не берёшь трубку, — начинает он, пока ты замираешь в лифте, на автомате прижимая изуродованную руку к груди, ведь даже сквозь широкие рукава худи её изъян — порой единственный, кто даёт окружающим понять её диагноз — кажется заметным.
— Занята была, — выпуливаешь ты, не придумывая ничего более сносного для отмазки. Оказавшаяся немного шустрее тебя дочка выходит из лифта чуть раньше, в руках торжественно сжимая своего плюшевого кота и бумажный пакет из пекарни. Она настороженно оставляет свой взгляд на практически незнакомце, но тут же ловит момент, прячась за тобой, пока здоровая рука на бедро облокачивает пакет из магазина, а больная все-таки отрывается от груди и пытается нащупать ключи от квартиры.
От твоего недооправдания ему тут же становится неловко. Точно так же, как в тот вечер, когда он решил прервать вашу обоюдную череду упрямости, но оказалось слегка поздно — желтая пресса с заметной периодичностью публиковала тебя счастливую, и ваша общая подруга через пару дней выкладывала фотографии, но вовсе не с вашей свадьбы, как вы шутили об этом, зависая в одну из пустых суббот в вашем любимом баре.
Будто назло карманы твоих брюк решают настырно не отдавать тебе желаемого. Уже как пару минут немую паузу разбавляет лишь звяканье зацепившегося за шов ключа. Теперь и тебе становится неловко, ведь его свободная рука без всяких усилий забирает так мешавший тебе пакет. Настолько, что ты на миг впадаешь в ступор — так и смотришь на него с непонятной растерянностью и обидой в глазах. Связка освобождается тут же и сама собой. Спустя пару оборотов, дверь открывается, но никто из вас троих туда не спешит: его не рады видеть даже на лестничной площадке, ты подсознательно хочешь одновременно сбежать и наконец поставить точку в ваших отношениях, а выглянувшей из-за тебя Тасе просто интересно, что будет дальше.
— Может, расскажешь, что случилось? — первым начинает он.
Ваш пакет из магазина все ещё находится у него в руках, и ты не знаешь, как бы его отобрать удачнее. Вместо этого ты оборачиваешься к дочке, раскрывая пакет в ее руках.
— Вытащи, пожалуйста, хлеб из обертки и положи на досточку в кухне, — натянуто улыбаешься ты, и девочка, несмотря на свой интерес к новому человеку, да ещё и с такими красивыми цветами, прячется в квартире.
Теперь вы остались одни, и его счастье, что ты не нырнула внутрь вместе с дочкой. Это вселяет надежду — если бы ты не хотела его видеть, то точно бы давно заперла эту дверь изнутри.
— Помнишь бар «Три Четверки»? — какая-то грустная улыбка плавится на его губах. Ты точно также киваешь в ответ. Руки твои прижимаются к груди вдвоём и в замок — для правдоподобности, а он так и держит два букета и ваши продукты.
— Хорошие времена были, да?
И снова ты киваешь, на этот раз отводя глаза куда-то далеко в строну. Ты понимаешь, о чем он сейчас думает, и в тот вечер ты точно знала, что было в его голове. Ещё после первой вашей ссоры вы договорились: когда это случится в очередной раз и ваши внутренние упёртость не разрешат никому из вас двоих первым сделать шаг навстречу, вы будете ждать там, в том самом баре, в субботу, как когда-то совсем давно в одну из таких же суббот стали намного ближе.
К сожалению, последнюю из них ты уже не в состоянии будешь забыть никогда. Он до сих пор помнит про ваш уговор, а ты ещё тогда благополучно про него забыла или сделала вид. Тогда, да как и сейчас, было уже неважно. Он за компанию позвал с собой Катю и точно был уверен, что если не к нему, то наверняка к ней ты подойдёшь, а ты в тот вечер побила все рекорды его ожиданий. Что там его — даже от себя самой ты такого ждать не могла.
(-2)
Уже пританцовывая с бокалом апероля на чужих коленях, ты бегло приветствуешь проходящую мимо вашей компании Катю и не понимаешь, от чего её глаза такие растерянные, но точно знаешь, почему твои такие пьяный.
— Знакомься, это Ваня, — радостно сообщаешь ты, сияя колечком на безымянном пальце и ненадолго освобождая мужские бедра.
— Ваня, это Катя, моя са-а-а-мая лучшая подружка, — смеёшься ты, расходясь окончательно и усаживая девушку за стол в вашу компанию.
Ещё буквально бокал, чьим-то голосом случайно крикнутое твоё имя, упавший прямо в метре от тебя тунгусский метеорит — да что-угодно: любое самое крошечное «но» и ты бы никогда не заметила угрюмо наблюдавшего за вашей тусовкой почти с дальнего столика под яркой вывеской галогенной лампы парня. От одного лишь попадания его в поле твоего зрения, ты трезвеешь на глазах, но уже непозволительно поздно. Твои ягодицы снова крепко сидят на бёдрах никак не объявленного в статусе твоей подруге Вани, а он оплачивает счёт за свой виски, лёд в котором напрочь растаял — именно по нему ты понимаешь, что наблюдал за вами здесь он точно с полчаса, все надеясь быть тобою замеченным или хотя бы вспомненным. Катин взгляд лишь подкрепляет все самое страшное, что ютится в твоей голове, и он издалека грустной улыбкой с ней прощается, но не с тобой. Мужские губы в тот миг впиваются в твою шею, но теперь тебе от них не более, чем противно.
Ты забыла. И в твоих глазах загорается точно такой же ужас, что собирался вытянуть тебя на разговор Катей. Суббота, этот бар и эта компания — жестокая шутка судьбы, которая впредь научит тебя многому.
Попытки подняться во второй раз не венчаются успехом, и вслед за покинувшим заведение парнем ты выходишь совсем нескоро: примерно когда его автомобиль срывается с парковки, и все, что остаётся в твоих силах, это смотреть ему вслед. На этот раз твои память и мимолетное желание забыться выставляют, кажется, слишком дорогой счёт.
(4)
— Я забыла, — виновато заключаешь ты.
— Можешь не верить, но я, правда, тогда забыла, — и явно тебе хочется продолжить, но какой-то грохот с кухни прерывает в самый неподходящий момент, и вы вопреки друг другу оказываетесь в квартире оба.
Посреди комнаты слегка напуганная Тася прижимала к груди булку, а неподалёку от неё виновница переполоха — плашмя соскользнувшая на пол деревянная доска — мирно лежала в полуметре от стола.
— Испугалась? — тут же по привычке ты садишься на корточки, осторожно вынимая из сжатых ручек хлеб, и быстро осматривая дочку. Она отрицательно в ответ машет головой, но все же обнимает тебя за шею, неосознанно оттопырив нижнюю губу.
Пакет к тому времени уже стоял на столе, а он — в паре метрах позади тебя.
— Смотри, что у меня есть для тебя, — ласковый голос за твоей спиной становится ближе. Хватка девочки ослабевает и желание заплакать быстро забывается: в руках улыбающегося мужчины сжимался явно нервно небольшой букет пышных розовых эустом. Его сердце сейчас билось так, что в полной тишине точно можно слышать стук. Девочку наяву он видел много раз, но чтобы так близко и даже не просто видел — впервые. Волнение переполнило мужчину, от чего щеки его залились румянцем, а девочка бросила на маму по-детскому жалостливый взгляд. Мама всегда учила, что от незнакомцев ничего нельзя брать, но этот дядя вроде бы был совсем не незнакомым, да и в квартиру таких мама бы навряд ли пустила.
— Мама, можно? — тихонечко спрашивает Тася, то и дело неприлично любовно посматривая на маленький букет. И мама кивнула, тяжело растягивая по лицу грустную улыбку.
— Спасибо, — уже напрочь позабыв про неудачную попытку помочь и напугавшую точно всех здесь доску, девочка обнимает бумажную обвёртку, зарываясь носиком в самый центр одного из бутонов. От этой картины его сердце начинает колотиться ещё сильнее, но растянувшуюся до самых ушей его улыбку ты не видела слишком давно и, признаться честно, скучала.
— Я Таисия, — кокетливо улыбается девочка, протягивая свою ручку вперёд.
— Но можно просто Тася.
— А я Дима, — кажется, не сразу вспоминая своего имени, продолжает он, нежно пожимая крошечную ладошку своей большой кистью.
(5)
И все бы так удачно сошло на нет, если бы в твоём зависшем за наблюдением этой картины сознании не сработал какой-то абсолютно неправильный датчик. Тебе становится жарко то ли от накативших воспоминаний, то ли от мелькающих в твоей голове со скоростью света мыслей, но на собственную глупость рукава кофты перестают обнимать твою кожу. Не заметить белый лейкопластырь на таком живописном фоне было тяжело, и ты понимаешь это, только когда вы остаётесь на кухне наедине, а карие глаза упрямо смотря на твое изуродованное предплечье.
Невыносимое и выедающее уже давно чувство теперь заставляет тебя окончательно разрушить весь свой идеальный план: в одну секунду и по твоей же вине он посвящается в то, чего напрочь не должен был знать, и ты лишь укрепляешь его догадки, тут же прижимая руку к груди. И на вас двоих теперь со стола смотрит второй букет: плотно набитые и сошедшие ещё в мае пионы стали невольными свидетелями сразу и многого.
— Прости, я не знал, — самое глупое, что может он придумать и это делает. — Ты… Не хотела, чтобы об этом кто-то знал?
— Ты, — коротко отрезает твой голос. — Не хотела, чтобы знал ты, — и тут же следом расшифровываешь непонятно, для чего, ведь тогда ему ничего не пришлось даже пояснять, но теперь ты для чего-то это делаешь. — Не хотела, чтобы ты начал меня жалеть. Я изменила тебе, хотя, по логике тогда в отношениях мы уже не были, а по честному, — тяжелый вдох прерывает тебя, когда воздуха в груди совсем не хватает, либо же твоя внутренняя все та же упрямость, когда-то жестоко расставившая вас по разным углам фронта, решила доводить дело до конца — незачем кому-то знать то, чем можно потом воспользоваться, то о чем даже мысленно и там шепотом; о чем ты сама себе до сих пор боишься признаться. — Я иногда думала, как бы все это, — на мгновенье, а, может, уже и дольше, ты забываешься, в эмоциях и чуть воспалённом голосе обводя ладонями красивое помещение. — Семья, Тася, эта квартира, отпуск на море — как бы это было у нас с тобой. Знаешь, я только сейчас поняла: изменила я не тебе — себе, а он — точно мне. Око за око, получается что-ли, — грустно и почти через слёзы усмехаешься ты, хоть и говорить об этом тебе уже не больно, и осознание этой мысли пришло к тебе ещё в вечер твоих собираний вещей мужа из вашей квартиры; точно не сейчас.
Теперь вы оба молчите, и эта тишина потихоньку подъедает обоих.
— Я бы не звонил, — тише, чем говорила ты, теперь начинает он. — Даже не подумал бы, если не одно но — Аксюта мне воодушевленно рисовал картинку воссоединения «золотого состава», но на площадке появилась не ты, а Полина — это был первый звоночек, — и ровно так же по интуиции он тянется ко второму шкафу от двери, вытягивая оттуда вскрытую, но едва начатую бутылку коньяка. Надо же было настолько въесться в его квартиру, загнать под кожу себе его щепки, чтобы хранить алкоголь у себя ровно там же, где он бытовал у него. — Потом все твои концерты были отменены. Терять мне уже было нечего — я позвонил, и ты не ответила. И Светлана Геннадьевна не ответила. Что-то точно случилось, и в тот день для меня это стало очевидно, — ловко его ладонь откупоривает стекляшку, освежая горечью горло одним глотком, и тут же возвращает на место. — Ты не перезвонишь — если не ответила на мой звонок, это я знал наверняка, поэтому и не ждал, но вечером спустя два дня позвонила твоя мама, — очередной глоток смачивает рот, но в этот раз он чуть кривится от горечи, что теперь ощущается резче, и на тебя старается не смотреть даже краем глаза; увидь твои слезы, которые ты все ещё старательно пытаешься спустить в нос или хотя бы сдержать на ресницах, он бы точно остановился, и тебе того одновременно хотелось и нет. После слов про маму, сердце начало стучать медленнее в разы — по щекам начали быстро скатываться одна за одной те крупные горячие капли, которые ты так не хотела от себя отрывать. Он продолжал. — Знаешь, я бы никогда не подумала, что она… Поль, у меня волосы на ногах встали дыбом, когда я услышал её голос. Если захочешь из-за этого с ней поругаться, ради Бога, не надо. Через полчаса я был возле этой чертовой клиники. Мы четыре часа просидели на скамейке возле корпуса — она молча смотрела в лавочку напротив и успела выкурить целую пачку сигарет, а я за это время успел поседеть, смотря на неё в таком состоянии. Сколько мы с тобой встречались? Почти три года? Она за почти три года ни разу ни о чем меня не попросила — ей нужно было трое суток продежурить у твоей койки в реанимации, чтобы попросить помощи. Чтобы просить её у меня. Знаешь почему? Потому что тот человек, который тогда целовал тебя в шею в клубе и не давал подняться, чтобы ко мне подойти, сказал, что это не его проблемы. Тогда, уже ночью я уговорил её поехать домой поспать, пообещав, что останусь и обязательно ей перезвоню, если что-то изменится. Я знаю, что ты не хочешь ни от кого помощи и, тем более, от меня, но, пожалуйста, я тебя об этом прошу в последний раз — задуши свою упрямость. Мы со Светланой Геннадьевной долго искали клинику, и сегодня утром пришел ответ — завтра утром тебе нужно быть в Германии, — он почти сказал все, что было в его идеальном плане, но теперь самое главное уже оставалось позади. Только сейчас твои плечи, которые ты начала крепко сжимать пальцами ещё в начале разговора, ощущают на себе какой-то горячий взгляд, и ты знаешь, кому он принадлежит. — Поль, — в очередной раз колотит твоё имя он, как делал это годы назад, но никогда так: почему-то он верит, запихивая свою упрямость в самый далекий угол, что все не зря, от того и садится перед тобой на корточки, пытаясь выбрать в свои руки твои напряженные и прохладные пальцы; сделать все, лишь бы неотрывные от пола твои глаза наконец хоть морозом, но обдали его. — Тебе сделают пересадку. Я приехал, чтобы забрать вас и отвезти — Тасю к Светлане Геннадьевне, а тебя в аэропорт.
(6)
Шок и ступор — все, что остается теперь в твоей груди от переизбытка информации, чувств и эмоций. Невероятный коктейль собрался теперь в твоей голове отчасти наполненный нотами обиды даже на маму, что раньше обещания, оказывается, успела нарушить его. Ты хотела услышать эти заветные слова так давно, но сейчас что-то странное начинало бороться и противиться. И кажется, побеждало — и тебя, и твой здравый смысл, и его.
— Нет, нет… Это невозможно, — неуверенно пытаешься лепетать ты, точно как и вытянуть свои ладони из его объятий. На самом деле тебе не хочется делать ни первого, ни второго, но чертова упрямость — та самая, готовая даже убить тебя, но не умереть раньше — она всё же убирает твои руки прочь, и если смириться с этим и даже твоей к нему ненавистью он мог, то с другим — точно нет.
— Мы с твоей мамой нашли донора. По данным, которые в твоей международной карте, у вас максимальная совместимость. Поль, это шанс. Ты сможешь вернуться к своей прежней жизни — к концертам, гастролям, съемкам, отдыху, — и давит на больное, пользуется запрещенным приемом, и знает, что получится. Уже не пытается он удержать или даже докоснуться тебя — одними глазами смотрит жалобно и в самую суть: туда, куда мало кто пытался заглянуть, да и сама ты мало кого пускала. — Пусть это будет то последнее, что ты сделаешь для меня.
В душе от этих слов одновременно и трепетно, и обидно — что скулящей собакой выть хочется. Сделать для него всё — вот, что по-настоящему родилось и въелось в подкорку за пару минут идеей фикс. Теперь тебе хочется так резко пререкнуться; нет, не с его желанием помочь, а с гребанной формулировкой, которую так легко смог он поставить рядом с собой на чашу весов и без того очевидного выбора. — Ты полетишь со мной? — откуда-то нотка надежды появляется в твоём голосе, несмотря на забитый слезами нос и все то, что за немую паузу переполошило тебя изнутри.
— Нет. Тебя там встретят, отвезут в клинику, можешь даже не беспокоиться ни о чем, — вот вроде бы и улыбаются уже его губы. Он понимает — согласилась, и больше ничего ему и не нужно теперь знать. Значит, все не зря.
— Хорошо, — легко пытаешься улыбнуться ты, и будто невзначай натягиваешь кофту на изуродованную руку посильнее, одновременно пытаясь перекрыть свой недостаток желанием утереть из ничего начавший сочиться нос. И он даже делает вид, что верит в это, пока твой разум кричит об одном: как сильно хочется ощутить на себе его теплые объятия, которых не хватало давно, но никогда так остро, как сейчас.
И между тем противные слезы все льются из глаз. Он, кажется, читает твои мысли: медленно встает, не отрывая от тебя взгляда, и исполняет загаданную, так никому и не озвученную мечту — плохая примета, не сбудется. Теплые руки медленно связывают для тебя настоящий уютный шарф, сползающий на спину и нежно обрамляющий скрытые неаккуратной тканью утонченные линии. Его голову никогда не одолевали сомнения о твоей красоте, о тех родинках, о мягких мраморах на коже под обнимающей одеждой; знал бы только, что от той молодой красоты осталось совсем ничего, разве что родинки — мягкий мрамор стал грубыми стрелами после беременности, а липковатые мелкие кристаллы пудры теперь присыпали твою иссиня-желтоватую временами кожу постоянно и избавиться от этого теперь не выйдет уже, кажется, никогда.
(8)
— Да, мамуль, все хорошо, — собирая последние силы, которых было совсем немного в принципе, тебе так хочется снять груз волнения с самых родных людей. — Как Тася? Не капризничает? Все хорошо?
И почему-то мама тихо смеется в трубку в ответ.
— Отлично наша Тасенька, только вот… — заливистее становится родной мамин голос, и появляется на фоне по детскому недовольное дочкино лепетание — твоё лицо невольно улыбается, и силы словно появляются из неоткуда.
— Бабушка мой букет выбросила! — серьезным тоном заявляла тебе в трубку дочка, пока улыбка все сильнее расплывалась по лицу.
— Полюшка, на него уже смотреть страшно было. Я нашла точно такой же, свеженький, поменяла. В общем, точно твоя дочь — вся в тебя характером, — по-ласковому теперь отчитывал острые уголки твоего упрямства мамин голос.
— Потому что тот был от Димы, а этот не от Димы! — также упрямилась девочка. И ты улыбалась всё живее, даже несмотря на неприятный привкус у себя во рту.
— Моя крошечка, — ласково подхрипывала ты, до сих пор не откашлявшись до конца после наркоза. — От Димы, это он через бабушку новый передал, честное слово, — врешь во благо ты, сразу чувствуя, как обида на том конце растворяется.
— Правда? — чуть ли не вздыхая от счастья намного глубже, лепечет Тася, удивленно теперь смотря на бабушку.
— Честно-честно, — лукаво ты врешь, стараясь не выдать себя голосом. Во благо — оправдываемо.
Кто бы так тебе соврал, но навряд ли бы уже ты поверила в это. По-странному пусто было внутри после той встречи, после неотвеченных звонков и сухих сообщений в ответ. Уже как три дня твоя рука не ноет после диализа, и лишь иногда начинает напоминать о себе катетер, приклеенный пластырем к едва начавшей появляться под одеялом отеков ключице. Его звонка так и не было, но после того неотвеченного по прилете в чужую страну звонить снова первой ты не хотела. Почка была новая, а упрямство твоё — старое.
Грустное тремоло собственных размышлений, ненадолго охватившее тебя, наконец заменил снова родной голос.
— Дима сказал, в пятницу тебя ждать обратно, — резво и осторожно утверждала и одновременно спрашивала мама. — Что врачи говорят?
И от тоски в этот момент твой голос ненароком подрагивает. Будто против упрямого ребенка — тебя, они играли за спиной, не то, чтобы не ставя тебя в известность — он даже не перезвонил.
— Ну раз Дима тебе сказал… — стараешься не показывать грусти ты, хотя так и хочется прямо сейчас обижено топнуть ногой и заплакать. — Он звонил тебе?
— Он не хочет тебя лишний раз напрягать, родная. Звонил — после операции, и вот вчера вечером — переживает, по голосу слышно было; не хочет, чтобы ты волновалась.
Переживал бы, поехал со мной — невольно цепляешься к словам ты. Механизм маленькой и обиженной девочки был уже запущен, и остановить его, к сожалению, мог лишь один человек. Переживающий и волнующийся от тебя молча и сухими сообщениями.
(9)
— Даже не перезвонил, — почти не плачешь ты, смотря на пышный букет, что зажат в твоих руках. Он отлично подходит на роль объекта для отвлечения внимания — отличный повод, лишь бы не смотреть на него.
— Извини, мне не хотелось тебя лишний раз отвлекать и тратить на себя твои силы, — какие-то чересчур глупые аргументы приходят на ум первыми — за столько времени он даже не подумал придумать отмазку по-правдоподобнее.
— Отлично, — истеричная улыбка тут же перерезает твое лицо напополам. Как же хочется сейчас наплевать на все и начать с чистого листа, но шишки совсем не дают: и виной им не гемодиализ, оставшийся теперь в прошлом, а в очередной раз обожженное тебя одиночество. — Тогда и дальше, пожалуйста, будь добр, не отвлекать. Мне казалось, что… Я выполнила твою последнюю просьбу? — теперь манипулируешь запрещенными приемами уже ты, не оставляя ему выбора, ведь он был очевиден — вы оба были свидетелями того разговора, от того он и просить больше не имел никакого права, а ты ни каплей обязанной выполнять просьбы не была.
И в ответ он, грустно поджимая губы, кивает. Протестовать фактам было бессмысленно: просил последнее — просил, не звонил — не звонил.
— Теперь уходи, — окончательно ставишь точку в ваших отношениях ты. Её теперь невозможно исправить на запятую, двоеточие и даже задумчивое и интригующее многоточие, так желавшее дать вам ещё хотя бы одну встречу. Красивый букет отправляется не в вазу, а на тумбочку прихожей, которая в очередной раз становится невольной свидетельницей ваших выяснений отношений. Теперь уже в последний.
Любопытный детский взгляд невольно оказался свидетелем и этого. Папа всегда дарил цветы маме, а ей какую-нибудь очередную игрушку. Прижатым к груди так и остался маленький букет, который она полюбила ещё в первую их встречу, с которым так не хотела расставаться, которому свято верила в записочку «от Димы», черканную бабушкиной рукой — теперь большая ваза была притянута Тасей из гостиной для пары упакованных в лиловую обертку эустом, невольно совершив привал в коридоре.
— Уже уходишь? — с легкой нотой грусти пролепетала девочка. Торопящийся мужчина кивнул, решая больше даже мельком не взглядывать на девочку. Уж слишком наивно много он засматривался на её фотографии в запрещенной теперь всем сети.
— А ещё придёшь? — ваза так и осталась на своём месте, а короткими шажками малышка уже успела оказаться к мужчине близко. Мамина нога оказалась намного ближе, и совсем горячая твоя ладонь притянула дочкины плечи к себе.
Что отвечать на это, он точно не знал. Уходит по-английски, как бы ему самому того не хотелось, оставалось единственным выходом
(7)
— Клаус, ты не представляешь, как я тебе благодарен. Пелагея прилетит уже сегодня, ближайший рейс почти в семь вечера по московскому времени, а я постараюсь быть у вас уже завтра, — занятыми руками держать телефон ему удавалось совсем плохо, от того и зажатый меж плечом и ухом мобильник то и дело норовил выскользнуть, но скорее виной тому было по-детски радостное его лицо и голос. Так только ребенок мог рассказывать о давно намеченной мечте, что наконец начала притворяться в жизнь.
— Нет, вы нужны нам вместе, — быстро и коротко прерывает его серьезный мужчина в почти на другом конце земли.
— Дружище, ты… Понимаешь, какое дело — не нужно, чтобы она знала, кто донор. Для неё так будет лучше, — старается не терять былого запала его тон, но точно уже понимает мужской разум — договориться с не таким уж и плохим другом ещё и на счет этого будет тяжело.
— Дима, ты заставляешь меня ни на шутку рисковать. Мы и так заполнили вам семейную форму, а выделили две отдельные палаты; отодвинули всех наших пациентов, а среди них…
— Клаус, родной, ты же знаешь — полное возмещение затрат покрывает все издержки лучше любой страховки, — приводишь неоспоримый аргумент ты, наконец выруливая с парковки около «Домодедово». — Главное — не говори Пелагее, кто донор. Она ни в коем случае не должна знать этого.
(10)
«Три четверки». Не появлялась ты тут лет пять, если не больше, но, пообещав своей любимой и, как оказалось, единственной подруге, отказаться ты уже не могла. Страшно признаться самой себе, но клубы и шумные тусовки в компании близких — ты скучала, но сегодняшнее окружение оказалось тебе совсем новым. Незнакомые мужчины и женщины, парни и девушки, и со всеми Катя бодро смеялась, обменивалась звоном бокалов, кое-как пытаясь вернуть к жизни и тебя. Выходило из рук вон фигово.
Спустя полчаса твоих попыток завязать хоть какие-то разговоры, тебе стало тошно и душно — теперь здесь всё было не то, не так, как в
их месте. Музыка раньше играла другая и не на много, но тише, что можно было и танцевать, и не напрягая голоса болтать. Люди говорили вокруг будто на совсем другом языке — нет, тот же русский, но тебя и их теперь разделяла необъятная пропасть, хилым мостом через которую оказались два твоих едва заметных в приглушенном свете шрама: на предплечье и в самом низу живота. И алкоголь теперь казался тут не приятным, а приторным, теплым и горьким. И крепким.
Почувствовала последнее ты сполна уже через немного времени и всего пару шотов. Твои щеки стало обдавать жаром, но совсем скоро им завладела и ты вся. Чья-то ладонь уныло коснулась твоего обыденно холодного плеча, на что не обернуться у тебя не оставалось ни единого шанса. Сглотить неприятный комок удалось тебе совсем не с первой попытки, и одни его по-грустному радостные глаза не давали этого сделать.
— Поехали в другое место? — без зазрения совести наклоняется над твоим ухом он прямо так, даже не бросив прежде короткого приветствия. И ты, на свою дурную голову, соглашаешься, уже на половине пути в другой бар пускаясь во все тяжкие, и предлагаешь поехать к нему. И тут уже соглашается он.
Вроде бы и вина за все, что случится, теперь лежит на вас обоюдно тяжелая, но до того противный алкоголь играет в тебе и с тобой злую шутку, что позволяет начать целовать его прямо в машине, но разум и он сам тянет вам обоим очевидный момент до квартиры — ты изрядно пьяна, хоть и выпила не так много, а значит, шанс уложить тебя спать и не заставлять оправдываться утром выше.
Он глубоко заблуждается — и в своих выводах, и в твоих волосах, и во всей тебе. Настолько хорошо вам обоим не было давно, от того и не приходит даже какая дурная идея подумать, как вы будете смотреть друг другу в глаза. С первых же минут ты окончательно понимаешь: как не хватало тебе этой кровати, ни чуть не изменившего запаха его дома, мужской любви к рубашкам, пуговицы на которых в самые ответственные моменты приходилось расстегивать тебе. Нетрезвые руки несколько раз промахиваются, соскальзывают, но все-таки управляются, и ты первым делом скользишь по его крепкому торсу, одними кончиками пальцев замечая, как кожа местами становится слишком гладкой, чересчур податливой и мягкой.
— Свет… Включи свет, — истошно просишь ты, так и не поняв на ощупь, чего успело в нем измениться за пару лет отсутствия твоих проверок.
— Нет, — сквозь прерывистое дыхание шепчет он, едва начиная усеивать поцелуями твою голую шею, так давно являвшуюся ему во снах, молившую о ласках.
— Пожалуйста, — все также моляще протягиваешь ты, и он понимает — совершил роковую ошибку, и деваться теперь от неё некуда. На миг его ладони отпускают твою талию, всё ещё обнимаемую мягким платьем, и теплый свет начинает изливаться от торшера у изголовья.
Теперь тебе прекрасно видна пара бледных и гладких даже на вид точек размером с двухрублевую монету. На этот раз он даже не пытается скрыться — расстегнутая рубашка лишь едва обрамляет его тело, но он понимает и принимает неизбежное: слишком много попыток скрыть оказались неудачным поездом назад. Он прикрывает глаза и отворачивается, пока твои глаза и ладони осматривают слишком пристально мягкие луночки шрамов. Теперь и ты из себя строить дурочку не имеешь и малейшего права: начитавшись и насмотревшись ещё в клинике «как оно должно быть», ты невольно проводишь параллель, но упрямишься вновь, не желая в ту верить. Твои глаза вздымаются вверх, пока ты всё ещё сидишь на краю некогда вашей постели, а ладони быстро тянутся к ремню, пытаясь уверить себя в ошибке — одним взглядом ты извиняешься за все.
Случайностей не бывает, и до сих пор слегка багровый шрам чуть ниже выпиравших гребней подвздошных костей убеждает тебя в этом.
— Ты… Ты даже не сказал мне… — чуть ли не со слезами на глазах лепечешь ты. Готова закричать от собственной глупости и внутри уже оглушаешь себя этим криком, но внешне всё ещё пытаешься казаться спокойной.
— А ты бы согласилась? — оказываясь на равне с тобой, почти шепотом проговаривают его губы. Они в миллиметре от твоих танцуют горячий танец, так и готовые докоснуться снова их, но вместо этого ждут — молчание окутывает их уже как пять, семь, десять и двадцать секунд. — Вот поэтому и не сказал, — наконец заканчивает эту пытку он, сводя на нет считанные миллиметры, пока твои руки крепко сводятся за его спиной, едва ли сдерживаясь, чтобы не вцепиться в него когтями.
