Герм-ивона

Рассеянные солнечные лучи гладили ветхие страницы и давно уже выцветшие буквы. Здесь хранилась целая жизнь, и Гермиона держала её в руках, счастливая Гермиона, радостная Гермиона, читающая… Раздраженная донельзя Гермиона. Громкий девичий смешок заслужил испепеляющий взгляд от мадам Пинс и тяжелый вздох мисс Грейнджер. Провинившаяся студентка тут же прикрыла рот ладонью и переглянулась с подружкой, такой же покрасневшей и готовой рассмеяться на пустом месте. Единственным, кто не обратил внимания на нарушительницу спокойствия, был виновник всего. Он сидел, чуть ссутулившись, сложил локти на столе, смотрел прямо перед собой, не мигая — Гермиона не пыталась даже уже вычислить, что он тут забыл, но поняла, что тяжести своих преступлений он не осознавал. В озеро бы этого Виктора Крама, и пусть его сожрет гигантский кальмар. Гермиона хлопнула себя по лбу, призывая к здравому смыслу. Слова имеют свойство сбываться, а если из-за неё бедный парень и вправду как-нибудь упадет в Черные воды? * Влажная земля пахла весной и пасмурным небом, Гермиона перелистывала страницы, аккуратно дотрагиваясь до них подушечками пальцев — книга старая, хрупкая, как старушка в чепчике, вяжущая носки внукам, сидя в кресле-качалке. — Что ты читаешь? Гермиона перевернула еще страничку, задумчиво прикусила губу и поменяла положение, полностью откинувшись на спину, чтобы разглядеть мрачное мужское лицо. — Хочешь, я почитаю вслух? У него темные грустные глаза и строгие морщинки у обветренных губ. — Если вдруг незнакомое слово, останавливай, спрашивай, я объясню тебе значение или… — Нет. Она неловко притихла, а этот мальчик из страны, знакомой только по урокам географии начальной магловской школы, этот мальчик придвинул её к себе, посадил так, чтобы её спина была у его груди, чтобы она слышала сердце и его дыхание. — Просто читай, я обязательно пойму. Его плащ, отороченный мехом, пах теми далекими морозами, мужчинами со строгими морщинками у обветренных губ, немножко морем и немножко Гермионой. * Гермионе душно, она попыталась завязать волосы, чтобы не лезли в лицо, не душили и вообще не беспокоили, но они слишком длинны, слишком спутаны и непослушны — своевольности им, похоже, не занимать под стать своей хозяйке. Виктор смотрел на неё и терпеливо ждал, когда она будет готова. Он даже улыбался, так по-своему, уголками губ, уголками души. Но в глазах у него черным-черно, так же как и в Большом Зале, где черные знамена оросили ночь и утро слезами. Гермиона тоже отдала свою дань, и веки у неё были опухшие, красные, Виктор видел, Виктор знал, но не мог придумать подходящих слов. Солнцу было наплевать на черные знамена, черные глаза и красные веки. Было светло, было жарко, жизнь царила вокруг назойливым шумом цикад и еще чего-то. Гермиона со всхлипами обещала писать письма, просила приехать в Британию, просила не приезжать, чтобы не попасть на войну, просила повторять английский и просила забыть его вовсе, чтобы она снова могла научить его. Виктор просто держал её в руках, дрожащую Гермиону, счастливую Гермиону, плачущую… Настоящую донельзя Гермиону. Она запоминала этот запах неизвестной страны, запах мужчины с грустными глазами и крепкими руками, запах чужого моря… На губах у неё осталось его дыхание. На плечах — мужской плащ, отороченный мехом.