Встретимся у океана

      Они очень любили океан. В любом его проявлении. В Йокогаме, их родном городе, океан был шумным, но не от собственного волнения, нет. Люди беспрерывно что-то перевозили, строили, суда заполняли порт, с каждым днем все шумнее и шумнее. И как бы они не любили шум города, высшей степенью счастья было уехать в конце недели куда-нибудь в Камакуру, где тихо и пахнет соленой, свободной водой. Где песок серо-желтый, без битого стекла и бытового мусора, крикливые чайки нагло воруют еду у редких отдыхающих, пользуясь своей безнаказанной вольностью. В такие моменты только и хотелось, что остаться у рокочущей воды на ночь, когда созвездия тонут в гуще волн, отражаясь в глазах сидящего рядом. Когда холодно, очень холодно становится, и единственное спасение — теплые, любимые объятия. Эти объятия обязательно пахнут вишней, горьким кофе, кондиционером для белья «Жемчужный пион» и свежей, свежей соленой влагой. А утром, за пару минут до рассвета, океан неповторимо спокоен, удивителен в своей умиротворенной красе. Водяные массы неспешно колышутся, поверхность кажется огромной шелковой простыней самого нежного бежевого оттенка. Так тихо, так спокойно! Прохладный песок, светло-розовое небо, и не поймешь, разводы небосклона отражаются в океане, или же вода обволакивает все пространство кругом, как бы странно это не звучало. Чуя очень любил такие рассветы, проведенные с Дазаем. Они сидели на песке недалеко от машины, укутавшись в плед, и молчали. Чуя ощущал, как бинты на запястье Дазая соприкасаются с его рукой, и это было самое правильное чувство. Обнимать любимого человека и знать, что у них будут еще десятки, сотни таких счастливых рассветов. Так они думали. Был конец мая, когда ночью, в субботу, после смены Дазая в кофейне, они снова поехали к океану. В машине было удивительно тихо. Обычно Дазай, строя из себя паяца, громко смеялся и шутил над всем, что встречали они по пути. Рассказывал, как 10 минут мужчина не мог объяснить ему, какой кофе хочет, как женщина в длинном белом плаще громко возмущалась, что у них нет фисташкового растительного молока, как двое детей купили один большой стакан какао и пили его с разных сторон по очереди. Нет, Дазай просто опустил голову на плечо Чуи, когда тот заехал за ним, неловко обнял, и, потирая переносицу, сутуло сел на пассажирское сидение. Наверное, сильно устал. Да, просто усталость. Но спустя час, когда они уже выехали на трассу, идущую вдоль побережья, Чуя не выдержал: — Все хорошо? — Да, солнце. Немного устал, всего-навсего. Чуя поджал губы. Всего-навсего. На пляже было по обыкновению тихо. Разве что пожилая пара выгуливала собаку. Огромного пушистого зенненхунда. Отчего-то Чуя засмотрелся на это беззаботное, постороннее счастье. Проследив за несколько тоскливым взглядом Дазая, он вспомнил: тот ведь не особо жалует собак. — Можем пойти в другое место, если… — Нет, все хорошо, я просто… Дазай так и не договорил, только улыбнулся своим мыслям, обхватывая ладонь Чуи покрепче. — Пойдем, нас уже ждут звезды. Со стороны это могло показаться дотошно романтичным, но таково было их еженедельное счастье. Не спать одну ночь, чтобы потом встретить рассвет, неспешно целуясь. После вернуться домой, в однокомнатную небольшую квартиру. С кактусами на подоконниках, большой кроватью, пастельно-кофейными шторами. И заснуть, укрывшись одним одеялом, в теплых и надежных объятиях друг друга. Безусловно, такого мирного счастья они достигли далеко не сразу. Их встреча походила на неудачный анекдот. Чуя пришел в кофейню, а Дазай, не расслышавший его имени, подписал стакан с айс латте «Чуня». Самому Чуне это особо не понравилось. Он остался до конца смены в кофейне, периодически сверля взглядом бариста. Тот лишь улыбался, а проходя мимо столика Чуи с красными ликорисами в фарфоровой вазе обязательно забирал по одному опавшему лепестку, чем неимоверно раздражал гостя. А лепестков было много, они беспорядочной и даже несколько живописной горкой рассыпались по темной столешнице. Спустя 4 лепестка Чуя схватил досаждающего бариста за кисть руки, обмотанной бинтами, и прошипел: — Если у Вас есть необходимость убрать осыпавшиеся цветы, почему бы не сделать это сразу, а не по одному? Бариста расплылся в улыбке. — Так абсолютно и невероятно скучно. Чуя опустил взгляд и прочитал имя на бейджике. «Дазай» — Вот что, Дадзай, или как там тебя, — Дазай хотел было исправить, но спустя мгновение закрыл рот, решив принять эту игру, — забери, пожалуйста, ликорисы, пока обстоятельства не вынудили меня принести их тебе на могилу. Бариста расхохотался. Ему определенно доставляло удовольствие то, как легко вывести на эмоции этого посетителя. — В таком случае, дождись закрытия, обговорим место моих похорон. Неизвестно, какая сила притягивала Чую к этому уже знакомому, но еще не понятому человеку. Через полтора часа они, перебрасываясь колкостями, шли по узкой улочке, направляясь к мосту. По вечерам, а в частности таким, октябрьским и холодным, закат был по-особенному завораживающим. Дазай с жаром рассказывал о любимых мифах Древней Японии, а Чуя украдкой любовался им, о чем, разумеется, говорить не собирался. Прозаично, да и только. Неоновые огни причудливыми бликами ложились на оживленное лицо Дазая, взъерошенные, слегка завивающиеся волосы казались мягкими, настолько мягкими, что рука непроизвольно тянулась потрогать. А он все смеялся и смеялся, и в смехе этом Чуе виделось нечто отчаянное, как смеются вместо рыданий, рассыпая крупицы звездной пыли души. Так смеялся Дазай, и Чуя не мог подавить смесь непонятной злости, очарования и непреодолимого желания стать ближе к этому человеку. Неведомо откуда, он знал: быть рядом с Дазаем будет подобно балансированию на краю бездонной пропасти, скрывающей на туманном дне острые пики, обломки скал, о которые непременно разобьешься, если оступишься. К счастью, эти мысли Чуи не оправдались. Уже спустя месяц знакомства они съехались, спустя полтора — как образцовая пара каждые два дня вместе закупались в масс-маркете продуктами, подолгу споря о лучшем сорте риса. Дазай всегда брал себе замороженных крабов, которых после трех неудачных попыток и едва не сожженной сковороды стал готовить Чуя. Тот же, в свою очередь, крабов не любил, а предпочитал карри с овощами, свежую вишню и сухое вино. Нередко он жаловался, что Дазай все нервы ему истреплет такими темпами, и запасы спиртных напитков закончатся раньше положенного. Оба понимали отсутствие правдивости в этих словах, и жизнь продолжалась своим чередом. Спустя три месяца отношений по причинам неведомым они оказались в Камакуре. Как и ожидалось, Дазай потащил возлюбленного на пляж. Однако, к удивлению Чуи, он просто плюхнулся на песок и молча принялся наблюдать за небом. Конечно, после этого Дазай простыл — садиться на холодный песок в середине зимы затеей было гениальной, поэтому в следующую субботу, когда они уже целенаправленно приехали к этому укромному клочку побережья, Чуя захватил с собой два термоса с горячим глинтвейном и пару теплых пледов, не позволил Дазаю садиться на землю, тычком оставив в машине и при этом обронив: — Весной на песке посидишь. Сам Дазай все еще привыкал к этой бескомпромиссной, порой неуклюжей, но уютной заботе. Для него было в новинку делить с человеком, любимым человеком, жизнь и все ее мелкие, досаждающие невзгоды. Было непривычно просыпаться по утрам в теплых объятиях и смотреть, как солнечные зайчики прыгают по рыже-карамельным растрепанным волосам. Непривычно, но так счастливо. Дазай плохо запомнил, в какой момент его жизнь из неопределенного шатания в поиске цели и смысла бытия превратилась в относительно размеренную, спокойную настолько, насколько это возможно с его характером, рутину, в каждом аспекте которой был он, Чуя. Рассвет вот-вот должен был озарить бескрайнее водное пространство, когда Чуя, вынырнув из полудремы, сонно уставился на Дазая. Он неподвижно, словно окаменев, приобнимал возлюбленного и сквозь полуопущенные ресницы наблюдал за океаном. Вода сегодня была беспокойна. — Ты холодный, как трупак, может, поедем уже домой? На реплику Чуи Дазай отреагировал запоздало, качнув еле заметно головой. Неосторожно сбросив с плеч плед, он принялся разминать затекшие конечности. Чуя на автомате отметил, что выглядит Дазай куда бледнее обычного, и, вероятно, это повод забеспокоиться. У бариста была одна не очень правильная привычка: умалчивать о проблемах со здоровьем. Чуя тоже иногда грешил этим, но все равно был более открыт, чем Дазай. О больной голове, новом ушибе или переутомленности Чуя узнавал поздно, когда это и без слов было очевидно. Казалось бы, что сложного сказать: «Я сегодня устал, давай ляжем спать пораньше?» Или: «У меня болит голова, не сходишь в аптеку за обезболом?» Со временем Чуя научился определять, в какой момент лучше отложить поход в кино, как отправить бинтованного придурка на заслуженный отдых, в какие часы необходимо сидеть с ним в объятиях до полуночи и тихо разговаривать. Про море, сказки, фильмы Тима Бертона, предания японских монахов и прочее отвлекающее. Лишь бы Дазай не падал вновь в ту страшную, черную яму, которую еле миновал в прошлом. И в моменты, когда он стоял, пошатываясь, на ее краю, Чуя был рядом. Точно так же, как и Дазай был рядом с Чуей в периоды болезней, упаднических настроений, разочарованности и банального нежелания двигаться дальше. Они подолгу разговаривали друг с другом, когда не хотели возвращаться в мир житейских неурядиц. И часто, очень часто темой их разговора становилось море. Сказка Оскара Уальда про рыбака, отрекшегося от души во имя любви к русалке, зеркальная история Андерсона, такая непостоянная, но очаровывающая своей природой стихия. Калейдоскопом проносились в голове Чуи сцены из их совместной с Дазаем жизни, пока он вел машину, боковым зрением поглядывая на пассажирское сидение. Дазай молчал, все молчал, опрокинув голову на спинку кресла, потирая большим и указательным пальцем основание переносицы. Он всегда так делал, когда сильно болела голова. Чуя со вздохом засунул руку в бардачок и протянул сидящему рядом блистер с таблетками. Дазай сказал одними губами: — Уже пил. А потом закашлялся. Чуя нахмурился. Может, действительно переутомление? Почему бы не взять им обоим отпуск. Он, Чуя, временно отдохнет от видеопроектов, Дазай — от статей в литературную газету и кофейни. Арендуют на две недели домик у океана, в Камакуре, и две недели не будут возвращаться в Йокогаму. Однако вместо домика на побережье, явственно всплывшего в воображении Чуи, Дазай переселился в больницу. Появилось такое страшное для них обоих слово — рак легких. Несправедливо и странно. Курил Дазай давно и недолго, в свои 17 отчаянно пробовал затягиваться сигаретами, но это дело быстро ему наскучило. Он не работал на предприятиях, где высок уровень содержания веществ, провоцирующих заболевания дыхательной системы. Словом, ничего, абсолютно ничего не могло предвещать рак легких. Однако таков был диагноз. Остро врезались в память Чуи две недели, последующие за их последней поездкой к океану. В урне стали появляться окровавленные салфетки, кашель Дазая усиливался, становился свистящим и надсадным, голос охрип до неузнаваемости. В день записи к врачу он не дошел до больницы. Упал в обморок на тротуаре перед клиникой. Чуя жутко распереживался тогда, на ладонях остались полумесяцы от ногтей — так крепко сжимал он кулаки в непонятной злости на себя. Должен, должен был раньше заметить. Бледность, высокая утомляемость, кашель. А теперь и обмороки, харкание кровью. Сам Дазай теперь, вероятно, сожалел о своей беспечности относительно здоровья. Постоянная усталость, боли в груди, потеря аппетита, снижение веса более чем на 10%? Наверное, просто период такой, отдохнет и все пройдет. Диагностика показала метастазы в легких и новообразования в брюшной полости. Как нередко бывает, метастазирование прошло гематогенным способом, а по той причине, что мелкоклеточный рак сам по себе протекает довольно скрытно, обнаружение злокачественной опухоли произошло слишком поздно. Была назначена химиотерапия, так как на 3 стадии рака легких хирургическое вмешательство исключалось. Для Дазая и Чуи это были самые сложные полгода. После первой химии состояние резко ухудшилось. Достаточно было провести пальцами по волосам — и в руке оставались целые пряди. Всем известные, но от того не менее тяжелые побочные эффекты. Потеря сна, ухудшение концентрации внимания, снижение мозговой активности. — Знаешь, было бы проще, произойди это со мной года 4 назад. Дазай полулежал на коленях Чуи, пришедшего к нему в палату после работы. Он осторожно гладил до ужаса бледного и истощенного Дазая по голове, пока тот, после очередной химиотерапии, молча переживал ее последствия. Прикосновения Чуи были сродни тому, как обращаются с самым хрупким, самым драгоценным фарфором. А Дазай продолжал: — Тогда мне было проще смириться с фактом своей смерти. Наверное, я даже обрадовался бы тому, что больше не нужно топтать землю в поиске чего-то ценного и по-настоящему живого. А сейчас… Он не договорил. Чуя прижался губами к его лбу, заправляя жидкую прядь волос за ухо. Это было исключительно желание Дазая — он категорически не хотел видеть себя обритым налысо, но болезнь брала свое. Третья стадия стремительно и неумолимо перерастала в четвертую. Даже химиотерапия не могла замедлить ее ход. Чуе казалось это несправедливым, ужасно несправедливым. Он хотел верить, что Дазай сможет победить, ведь, по его же словам, теперь жизнь видится ему наделенной смыслом. И он верил, верил всем своим сердцем, как мог отвлекал возлюбленного от нахождения в четырех стенах медицинского диспансера для онкологических больных. Здесь, в Токио, особенно остро ощущалась тоска по тому океану, который они оба любили и оба хотели посетить. Внезапно Дазай резко сел, сжав пальцами ладони Чуи. — Там, где я стану призраком, обязательно будет океан. Чуя с вопросом посмотрел на него. — Да? Тогда мне придется переехать на побережье, чтобы ты мог иногда передвигать вещи в моей спальне и скрипеть дверьми. Дазай улыбнулся и опустил голову на плечо Чуи. А тот еще не знал, что через полтора месяца будет жить у… Океана. Конечно, он не мог просто так уйти из жизни. Был март, тот самый март, о котором Дазай писал в своем дневнике: «Знаешь, мне всегда казалось, что я умру зимой. Когда холодно, вороны хищно кружат над головой, а снег вот-вот припорошит белой пылью стремительно стынущий труп. Именно зимой смерть казалась мне романтичной, правильной в своей ледяной жестокости. Упасть ли в реку и позволить холодным водам уволочь на дно, замерзнуть насмерть, заночевав в парке, поскользнуться на льду и разбить затылок — вариантов слишком много. Но теперь… Теперь я понимаю, что умру весной. В ее начале, прекрасной, свежей и цветущей поре. Еще не теплой, но уже дающей новую жизнь и надежду. Мне же март подарит только увядание, нераспустившиеся бутоны сакуры, холодные руки, посиневшие, словно у трупа, чистый закат, красоту тщетных усилий и ледяную воду океана.» Когда Чуе позвонили в обед из больницы и сказали, что Дазай сбежал из палаты и скрылся в неизвестном направлении, оставив телефон на кровати, он почему-то не удивился. А сел в машину и выехал на шоссе в Камакуру, мысленно умоляя Дазая его дождаться. Всего пару часов. Дазай был там, где и ожидалось. Он стоял босиком на мокром песке, хрипло смеясь и простирая руки к солнцу. Его ноги подкосились, когда он обернулся на звук своего имени, и так быстро Чуя никогда не бегал. Он успел подхватить Дазая, а тот лишь слабо улыбался, щуря поблекшие карие глаза. Хотелось плакать. Закричать, очень громко, чтобы оглохнуть и онеметь, и ничего не чувствовать. — Осаму… — Чуя, — Дазай улыбался, — я хочу быть здесь, когда умру, здесь так спокойно, счастливо. Много чаек, медуз иногда выносит на берег, — по щеке Осаму покатилась слеза, — и если ты иногда будешь приезжать сюда, я обязательно тебя встречу, можно ведь, да? — Можно. Чуя тоже плакал, впервые плача вместе с Дазаем, впервые видя его слезы, такие открытые, искренние слезы. И от того было больно, что впервые Дазай так отчаянно старался ему улыбаться. Океан тихо рокотал. Через две недели Чуя купил на побережье Тихого океана маленький дом. Такой, в каком спокойно могли бы прожить два любимых человека. Они в нем, собственно говоря, и поселились. Чуя продал их квартиру в центре Йокогамы. Было больно. Снимать пастельно-кофейные шторы, складывать в коробки беспорядочно разбросанные книги, зарываться порою в складки белой рубашки в узкую полоску, оставшейся теперь без хозяина. Снимать со стен поллароидные фотографии, каждая из которых острым стеклянным осколком расчерчивала на сердце продолговатые раны. В новом доме пахло деревом, солью и ликорисами. Каждую неделю, в субботу вечером, Чуя покупал огромную охапку этих красных цветов. Одну нес на кладбище, а вторую ставил в кухне. Каждый рассвет он встречал, сидя на пороге дома, что выходил к океану. Смотрел, как разливается по воде желтый, золотой, бежевый, розовый, молочно-серый. И каждый рассвет, перед тем, как луч солнца расчертит небосклон, на плечо опускалась невесомая рука, и пахло едва уловимо горьким, крепким кофе. Он всегда был с ним ночью. Чуя слышал, как в спальне тихо скрипит дверь, пуская неосязаемого гостя, почти видел, как с неодобрением призрак качает головой, глядя на полупустую бутылку вина и практически пустой холодильник. На утро на столе была и уроненная вечером ручка, и плед, обычно лежавший на стуле, оказывался на плечах у Чуи. На заре дом опустевал. А на сыром песке волны смывали невидимые глазу шаги, уходящие к океану. Туда, где в марте умер Дазай Осаму.