Мед на губах

      Разлитые по столу краски, выдранные альбомные листы, сломанные кисточки и мерзкая надпись «урод» зеленого цвета. Таким застал свой стол маленький Сережа после очередных школьных занятий. Он уже не первый год терпел издевательства со стороны остальных воспитанников детского дома. Вечно одинокий, со своими проблемами, Разумовский, конечно, отличался от других ребят. Когда он впервые закричал во сне, его побили и пригрозили кулаком, что сделают темную или убьют, если такое повторится снова.       Жить вшестером в одной комнате было невыносимо и страшно.       Сережа не понимал, за что его невзлюбила бо́льшая часть детдомовцев. За то, что ему неловко находиться в большой компании? За то, что командная работа, тем более спорт, не для него? За то, что вечно находился в своих мыслях и дрожал каждую ночь? За то, что иногда разговаривал сам с собой? Тем не менее, его замкнутость и страх в глазах бесили всех мальчишек в комнате.       Сережа держался изо всех сил. Он не хотел походить на этих монстров, хотя порой сознание подсказывало ему взять и забить до полусмерти некоторых отморозков. Но тогда он будет ничем не лучше их самих. Поэтому мальчик блокировал эти идеи, рубил их на корню и терпел дальше. Так он думал, что вырабатывает стойкость, пуленепробиваемость.       Жестокое время делало из детей и подростков жутких монстров без цели и будущего. Сережа каждый день наблюдал за тем, как многие ребята, которым примерно по шестнадцать, сбегали из детского дома, а через три дня их находили в притонах или, в лучшем случае, в обезьяннике. Разруха на улицах ломала на части невинные души детей, и от этого Разумовскому становилось противно. Видя серость, мрак и отчаяние, он уходил в свой мир. В свой шаткий мир, где у него был воображаемый друг, который утешал его, играл с ним и был рядом в самую трудную минуту. Был рядом, но не физически. Помогал, но лишь словами и взмахом крыльев. Сережа с испуганным видом бежал в кладовую за тряпкой и ведром воды, чтобы смыть весь тот позор, что устроили ему соседи по комнате.       Они были старше его на несколько лет, но почему мальчика держали в одной комнате именно с ними, никто не понимал. Воспитатели отмахивались и объясняли это тем, что сейчас комнаты просто переполнены. Молодые пары охотно сдавали отпрысков в детские дома «на время», а сами мчались за дозой удовольствия и больше не возвращались.       За все это время паренька могли легко убить. Однажды ночью ему все-таки устроили темную. Сережа слышал приглушенные через подушку смешки и брань. Но после того, как он в ярости дернул обеими ногами и попал прямо по носу и глазу нападавшего, физическое насилие на время прекратилось, но угрозы — нет. Однако этот случай заставил мальчика найти кусок стекла на заброшенном поле за территорией детского дома и держать его под подушкой. Он научился сдавливать крик, но постоянный страх за жизнь и вечное прислушивание к каждому шороху отразилось на психике паренька. Боже, ему же только восемь, он не заслужил такого! Да, он еще маленький, неказистый, с большими голубыми глазами, весь в веснушках и совершенно одинок, но это не повод его бить! Порой Сережа чувствовал себя лисом, которого гнали через весь лес. Он спотыкался о корни деревьев и резал мордочку о сухие и острые ветви кустарников, а хвост тащил на себе сотни мелких капканов, что вгрызались острыми зубьями в мех.       С тех пор яркие краски в баночках оставались нетронутыми, в рисунках становилось больше темных оттенков. Но все же мальчику полюбился оранжевый. Яркий, как огонь. И это цвет, который четко отображался в его детских воспоминаниях. Впрочем, оранжевый — это единственное воспоминание Разумовского.       Складывая разорванные листы в кучку, Сережа всхлипывал и не понимал, за что так с ним обращаются. Он никому не желал зла, заботился о некоторых маленьких и всегда слушался воспитателей. Сережа чувствовал обиду. Глубокую обиду. В нем бушевал сильный ветер, готовый снести все на своем пути. Его душа — бурные волны, девятый вал. Раскаты грома и ураган. Ему хотелось бежать, бежать далеко. Найти кого-то, кто будет его любить, уважать, хвалить, заботиться и утешать. Кого-то реального, кто подарит ему тепло. Настоящее тепло, словно от камина.       Мальчик задел ногой железное ведро, и вода разлилась по всему обшарпанному полу. От отчаяния и бессилия Сережа кинул тряпку, отчего та долетела прямо до коридора. Он присел на корточки, закрыл лицо руками и стал сильнее всхлипывать, иногда выдавливая приглушенные стоны невыразимой тяжести бытия. Разумовский не мог больше терпеть. Вот хоть бери и беги из этого проклятого места! Живи на крышах, как Карлсон. Лишь бы не терпеть издевки, смех и тянущую боль заживающих ран. Надоело. Просто надоело!       Проходившая мимо молодая воспитательница заглянула в комнату и, увидев плачущего паренька, мигом подошла к нему.       — Опять издеваются?       — Д-да, — заикаясь, произнес мальчик.       — Бедолага, — девушка погладила голову Сережи. Сейчас даже такая порция ласки для Разумовского очень много значила.       Она вытерла его лицо носовым платком, помогла убрать гадость, сделанную обидчиками, и затем отвела его в столовую, где мальчик вновь словил дюжину косых взглядов, не сулящих для него ничего хорошего. Поправив свой любимый фиолетовый свитер, Сережа начал жадно есть в одиночестве и прихлебывать все горячим чаем без сахара. Сейчас не то что сахар, хлеб и то был в дефиците. Разумовский старался отвлечься на плохо работающее радио столовой, стены гадко-голубого цвета с отвалившимися кускам штукатурки, клейкие ленты с дохлыми мухами и брань поварих, грозящихся убить воришек, которые стащили ночью палку какой-то там колбасы. Сахара нет, а колбаса есть? Тетеньки, а вы молодцы!       Он отвел взгляд на молодую воспитательницу, которая его привела. Таня. Невысокая, в черной юбке, белой, идеально выглаженной рубашке и с высоким пучком светлых волос на голове. У нее длинные пальцы и маленькие, задорные глаза. Она милая и единственная, кто хоть как-то пытается помочь Сереже. Несмотря на то, что сотрудники детского дома уже давно не получали зарплату, Таня каким-то чудом доставала для Разумовского краски, альбомы, тетрадки, даже совсем маленький кулек с печеньем по воскресеньям. Но получать от нее одежду Сережа отказывался. Должна же быть у него гордость.       Таня оживленно о чем-то спорила с противными воспиталками в дальнем углу столовой. Они махали руками и строили ей рожи, не давая бедной девчушке и слова сказать. Однако Таня была не промах. Ее сильный удар кулаком по столу, из-за чего некоторые подпрыгнули, а из рук выпали столовые приборы, ясно дали понять, кто займет место директора в будущем. С довольной улыбкой, Таня чуть ли не подбежала к Сереже, который закончил с обедом и вытирал рот рукавом (салфеток попросту не было), и радостно пролепетала:       — Сейчас я помогу тебе собрать вещи. Ты переселяешься в другую комнату, она на третьем этаже. Правда, не такая большая и удобная. Там жили Пригульнов и Севостьянов, чудики такие, помнишь? По ним тюрьма плакала, вот и дождалась.       Она убрала пареньку его рыжий локон за ухо и повела в комнату. Сережа вечно ходил растрепанным, а старые резинки для волос были либо украдены, либо разорваны, либо уже совсем не держали волосы. Он никому не давал стричь себя, да остальные и не особо хотели. И так было полно проблем, на детей времени не хватало.       Помогая со сбором вещей, Татьяна нашла осколок стекла и укоризненно посмотрела на мальчика. Сереже стало неимоверно стыдно, его голубые глаза стали стеклянными от проступивших слез и боялись посмотреть на воспитательницу. Он вытер нос рукавом, шмыгнул, но найти оправдание для этой улики не смог. Сказать, что это средство самообороны? Тогда он ничем не лучше тех же молодых уголовников. А мальчик совсем не хотел, чтобы Таня про него так подумала. Тогда у него вообще никого не будет.       Новая комнатка была темной и еще грязной после прошлых воспитанников. Где-то оторвался кусок обоев в полосочку, на подоконнике лежали бычки и склянка то ли от бутылки пива, то ли от еще чего-то такого, о чем Сережа не хотел даже думать. Дверца платяного шкафа сильно скрипела и могла отвалиться в любую секунду. Хотя бы стекла не были выбиты, да и вообще комната была на удивление теплее, чем та, в которой жил Разумовский. Может, это потому, что Пригульнов и Севостьянов и были идиотами, зато они сохранили дружеские, теплые отношения, которые согревали небольшое пространство. Наверное, они и в камере будут сидеть вдвоем. Тем не менее, Разумовский был вполне доволен. Наконец-то свобода! Он может закрыться и сидеть днями в этой комнатушке, придумывая свой мир и общаясь с воображаемым другом. Сережа даже нашел пользу таких друзей: они не причинят вреда, не убегут и не подставят. Такой друг будет вечно рядом с тобой. Всю жизнь. А что до грязи в комнате, так мальчику не в первой убираться. За чистотой он следит лучше остальных, пусть и сам порой выглядит, как черт из табакерки. У него и тетрадки в порядке, и рюкзак, хоть и потрепанный, в заплатках, но вполне живой, даже лямки по швам не расходятся. Кисточки все чистые, поломанные, но чистые, баночки с красками в небольшой коробочке стоят (если до них не добираются хулиганы). Красота!       Сережа вдохнул полной грудью, но, к сожалению, почуял затхлый воздух и до сих пор не ушедшую сигаретную дымку. Да чтобы черт побрал этих идиотов! Пока Татьяна и Сережа разбирали вещи и меняли белье на кровати, к ним зашла одна из тех противных теток, зовущая себя гордым именем «воспитательница», оценивающе оглядела пространство, девушку и нового постояльца и, причмокивая, выдала гнусавым голосом:       — Вот сюда заселим, других комнат нет.       — А может, этажом ниже? На место Разумовского?       Сережа не сразу заметил маленькую женщину, которая стояла позади этой дамы и подавала тоненький голосок.       — Нет, новенького они убьют сразу. Нам после этих двух раздолбаев, — она описала пальцем пространство комнаты, намекая на бывших воспитанников. — Вот после них хватило разборок. Еще одного уголовного дела мы не выдержим. Селим здесь. Они примерно одного возраста, споются.       — Как скажете, Наталья Ивановна, как скажете.       Сердце Сережи в пятки ушло. Новенький? Новенький?! Да за что?! Его свобода не продержалась и пяти минут, а теперь ему придется снова искать стекло, вставать раньше всех, чтобы незаметно умыться и спокойно привести себя в порядок. Опять прислушиваться к каждому звуку и шепоту! Разумовский был уверен, что и с этим новым жильцом он не найдет общий язык, его жизнь опять превращается в сущий ад! Он хотел упасть на колени и молить этих старух о том, чтобы к нему не селили никого, он не переживет этого. Парень готов был биться головой, лишь бы его послушали. Но здесь никого никогда не воспринимали всерьез. Разве что Таня добилась своего, на нее молиться надо. Тем не менее, Сережа тихо начинал считать минуты до знакомства и получения тумаков.       На этот раз удар был сильнее, чем обычно. Сережа отлетел к забору из железной проволоки и чуть не порезал шею об ее оторванный край. Его колени — кровавое месиво, от свитера осталось одно слово, а волосы… лучше не говорить. Мальчику было очень больно. По телу будто ток прошел и задержался в самом сердце, разбрасывая свои колючки по стенкам. Органы словно под гидравлическим прессом находились. Разумовский кашлянул, и по краям губ потекли струйки крови. Над ним нависло четыре тени. Он сквозь слезы не смог различить нападавших, зато по голосам узнал уже бывших соседей по комнате.       — Нюня конопатый! — крикнул одни из них. — Пожаловался Танечке и теперь хоромы отхватил?! Может, ты и убежал на верхний этаж, но мы-то здесь, на земле. Мы тебя живьем закопаем!       — Да, живьем!       — Да чего тянуть-то? Давайте добьем этого сопляка рыжего!       — Выдерем тебе каждую веснушку, как же они бесят!       Вот и конец, подумал Сережа. Так он и умрет: на заднем сером дворе, который походил на городскую свалку. Его тело найдут собаки и съедят, не подавившись. Ах, если бы его воображаемый друг был рядом! Был настоящим! Взмахнул черными крыльями и смел этих недомерков с лица земли! Порвал бы их когтями, а куски выкинул на помойку. Как же плохо, когда твои друзья только у тебя в голове!       Паренька подняли за горло, на пару сантиметров оторвали от земли, сжали пальцы вокруг его маленького горлышка, как вдруг:       — Отстаньте от него!       Все разом повернулись на грубый голос. Рука главаря отцепилась от Разумовского, и тот упал, повредив мягкое место. Он начал сильно откашливаться и хватать ртом воздух, чем разозлил одного из банды.       — Да ты задрал!       Он пнул Сергея прямо в живот, на что в ответ парню прилетел кусок от железного листа.       Закатное солнце слепило глаза, боль пульсировала в висках и сдавливала голову, поэтому Сережа лежал и смотрел вниз. Он просто слушал. А ведь так хотелось разглядеть того, кто решил ввязаться в драку! Попросить у него помощи, если он вообще собирался помогать, а не остановил всю эту процессию ради разрешения присоединиться к терзанию жертвы. Сережа прислушивался к каждому шороху и звуку. Голос незнакомца волевой, но еще не прорезался, как у обидчиков, а, значит, он примерно одного возраста с Разумовским. Ну, плюс-минус пара лет.       — Я сказал: отстаньте от него!       — А то что? — засмеялся главарь. — По заднице нам надаешь? Или воспитателей крикнешь? Серый, — он повернул голову к Разумовскому, который безучастно смотрел на траву и не смел поднять головы на голос. — Ты когда успел крышей обзавестись? Платишь рисунками или натурой?       Банда загоготала и заплевалась от смеха. Неизвестный защитник подошел ближе. Он сжал замотанные кулаки и прищурился. Главарь встал в боевую стойку.       — Че? — вызывающе кинулся он. — Тоже хочешь, чтобы тебе наваляли?       — У меня такой же вопрос к тебе, — сказал незнакомец.       — А ты борзый, даже бить тебя жалко.       — Это предложение присоединиться к вам?       Этот вопрос застал врасплох банду. Они видели, насколько суров незнакомец. Его глаза, как два черных агата, отражали закатные лучи и сжигали. Пусть парень был ниже их, однако гонора ему не занимать.       — Эй, ты! — главарь гаркнул одному мелкому приспешнику. — Дай ему бутылку.       Незнакомцу протянули бутылку с остатками пива. Мерзкий цвет стекла намекал на дрянное состояние жижи, находящейся в ней.       Сережа почувствовал, как его надежда на спасение тает с каждой секундой. Если тот отопьет из бутылки — все, кранты. Он станет одним из них, а с таким поведением и новым главарем заделается. Разумовский уже готовился плакать и прощаться с жизнью. Он хрипел и тяжело дышал. В груди очень больно, будто органы изнутри сжимали. Ну вот. Теперь еще и кровь из носа от волнения и ужасного физического потрясения пошла.       Незнакомец занес над головой бутылку, оценил количество жидкости.       — Эх, ваше здоровье, пацаны!       Он сделал большой глоток, но проглатывать пиво не собирался. С наполненными щеками парень вызывающе поглядел прямо в глаза главарю.       — Хах, пацантре! А он не промах! А я уж хотел начать называть его пи…       Он не успел закончить фразу, как ему в лицо, и конкретно в глаза, хлынули брызги ослиной мочи. Парень взвизгнул, словно поросенок. Он не успел прикрыть лицо руками, как в ту же секунду почувствовал неимоверную боль в области правой щеки. Остальные видели, как новичок брызнул пивом, крутанул в руке бутылку, разбил ее об острый край ржавого листа, сделав розочку, и одним махом порезал лицо главарю. Не прошло и минуты!       Главарь вопил, как резаный. То есть, он и правда был изрезан. Остальные хотели наброситься на новичка, но тот встал в позу, сжал горлышко бутылки и направил острые концы на них.       — Кто-то тоже хочет пластику сделать? Ну, давай, подходи!       — Чувак, м-мы это…       — Вот ты сейчас будешь вторым! Мне твой нос не нравится, сейчас подправим!       Новичок подпрыгнул, и те, подхватив стонущего горе-бойца, убежали прочь. Парень откашлялся, харкнул на землю, вытер рот рукой, но розочку не убирал.       — Гадость редкостная.       Он подошел к Сереже и присел на колени.       — Ты в порядке?       В ответ молчание.       — Эй! Не бойся меня, я тебя не трону. И вообще, я тебя спас. Ты меня вообще понимаешь?       Неуверенный кивок.       — Меня Олег зовут. Олег Волков. Я только сегодня приехал, хотел территорию осмотреть, а тут такое, — он протянул Разумовскую испачканную руку. — Я помогу тебе встать, давай. Тебя нужно осмотреть и остановить кровь. Они тебе ничего не сломали?       Олег крепко сжал руку Сергея и послужил для него опорой до того времени, пока они не дошли до уже общей комнаты.       — Так мы еще и соседи? — спросил Олег.       — Кажется, да, — Сергей впервые за все это время ответил новенькому. Он не почувствовал от него опасности. От Олега веяло доверием.       — Значит, ты — Серега?       — Агась.       Разумовский присел на край своей новой кровати. Олег не унимался и хотел убедиться, что с Сережей все в порядке.       — Давай посмотрю колени. Ох! — Волков на секунду отвернулся и посмотрел опять. — У меня где-то бинты были, сейчас перевяжу. Как чувствовал, что надо было взять.       — А ты знаешь, как лечить?       — Конечно. Я сам себя не раз перевязывал.       — Тебя тоже били?       — Не без этого, но теперь все наоборот.       Сережа нервно сглотнул, будто перед ним стоял маньяк. Олег понял его опасения.       — Ой, не переживай! — парень улыбнулся. — Я никого без надобности не бью! Я и тебя буду защищать, ты только скажи. Меня бесит несправедливость, бесят эти полудурки, которые вечно задирают слабых и не таких, как они. В моем дворе таких было столько, хоть задницей жуй! Так, а теперь потерпи.       За время перевязки Разумовский ни разу не прикрикнул. Он выдержал все до конца. Волков залатал Сергея настолько нежно и с такой заботой, насколько это было возможно, тем самым доказав свою безобидность и честность.       Короткие черные волосы, на концах которых игрался закат, грустные темные глаза, плечи и руки, намекавшие на то, что Олег — любитель спорта и вообще, кажется, довольно жилистый. Серая, до ужаса измятая футболка и спортивные брюки, которые были парню явно не по размеру. Таким предстал он перед Сергеем. Таков был его защитник и спаситель. И, возможно, потенциальный, настоящий, друг. Внутри Сережи заиграло солнце. То летнее солнце, которое дарит всем чувство свободы и большой любви к миру. Он ощутил такое тепло, что ни один камин не в состоянии произвести! Жар костра покажется маленькой вспыхнувшей спичкой по сравнению с теми яркими чувствами, которые ворвались в душу Сергея. Он увидел на секунду солнечных зайчиков, кружащихся в танце вокруг Олега. Он почувствовал мед на губах и запах скошенной травы в своих волосах. Правда, от Разумовского и правда несло травой. Он походил на дитя земли: пыльный, всклокоченный, грязный. Волков протянул ему свое полотенце, которое он успел смочить.       — Держи, умойся пока так. А то в общей ванной старшие, вдруг еще и они тебя поколотят, там уже я буду бессилен, как ни старайся.       — На этом этаже меня не трогают, — шмыгнул Сережа. — Я им плакаты рисую иногда.       — Почему же ты не просишь у них защиты?       Разумовский отвернулся и всхлипнул.       — Ладно, — вздохнул Олег и стал копошиться в своем потрепанном рюкзаке. — Я не буду допытываться. У меня тут вроде резинка завалялась, собирался в спешке. Я могу тебя причесать и заплести хотя бы хвост. Ну, если хочешь. А то с такой длиной тебе неудобно, наверное.       — Ты умеешь заплетать волосы? — Сережа широко раскрыл глаза, в которых начал забываться Волков.       — А, д-да, — мальчик слегка покраснел.       — Но зачем тебе это?       Этот вопрос омрачил настроение Олега. Парень поморгал, уставившись в пол. Сергей все понял.       — Ой, прости! — Разумовский замахал руками. — Я не хотел! Я не знал!       — Да все в порядке, не переживай, — Олег сел рядом с Сережей и посмотрел на его волосы. — Так мне можно?       Сережа замялся и сжал кулачки от стеснения. Он потупил взгляд и тихо выдавил:       — Я даже не знаю, что тебе дать взамен. У меня ничего нет, чтобы отблагодарить тебя.              — А я не ради выгоды за тебя вступился. И вообще, простого "спасибо" мне будет достаточно.       — С-спасибо, — смущенно улыбнулся Сережа.       И в ответ он получил лучезарную улыбку и мягкую ладонь в волосах. Разумовского отмыли и причесали, поправили на плечах свитер и даже дали яблоко, которое валялось на дне рюкзака. Олег вытер фрукт о незапачканный кровью край полотенца и протянул Сереже. Волков не знал, почему делает так много для того, с кем пять минут назад познакомился. Наверное, это у него в крови: быстро ориентироваться и приспосабливаться к незнакомой ситуации. Уже ничего не попишешь, раз Олег оказался в приюте, то этого не исправить. Нужно как-то налаживать новую, пусть и трудную, жизнь. Заводить знакомства. А от Серого так и веяло добротой и теплом. Маленький, такой беззащитный, не способный давать сдачи. У Волкова сердце сжималось при виде того, как Разумовский сидел на краю кровати, любовался на перебинтованные коленки и тихо грыз яблоко. Не похож он на того, кто притворяется. Не умеет он быть двуличным. По его океану в глазах видно.              Они шептались всю ночь, наблюдая за звездами через грязное окно. Сережа, держа фонарик, показывал свои рисунки, которые не были тронуты старшими, а Олег рассказывал байки, которые слышал от пьяных мужиков во дворах. Говорил о собаке, которая была у него, о бабушке, которая знала много сказок и хорошо готовила. Волков даже обещал рассказать пару историй и написать рецепт любимых пирожков. Разумовский же пообещал провести пареньку экскурсию по приюту, показать все тайные ходы и лазейки, даже на чердак обещал сводить. Образ воображаемого друга все еще бился где-то в подсознании, колотил оперенными кулаками о прутья стальной клетки, в которую был загнан по воле великолепных глаз Волкова. Таких добрых, честных и нежных, что Сережа был только рад забыться в них.       Олег никогда не испытывал такого огромного доверия к кому-либо. Его детство до попадания в приют тоже не было хорошим, доверять практически никому нельзя было, но вот Сережа… Этот мальчик такой… интересный. Наивный даже, но в хорошем смысле. Такой тихий на первый взгляд, но вот об увлечениях говорит без умолку, да Волкову и не хотелось его останавливать. Впервые после всей тьмы, что окутала Олега после смерти родных, он увидел маленький огонек. Эти небесные глазки и розовые щеки. Олег слушал и слушал, и тысячи звездочек наполняли его душу. Ему еще никогда не было так хорошо. Он еще никогда не чувствовал себя таким расслабленным.       Ребята знали, что отныне будут вместе. И радоваться успехам друг друга будут вместе. И переживать трудные времена будут вместе. Да они вообще не разлей вода после такого!       Впервые за долгое время Сережа улыбался. Впервые за долгое время он уснул спокойно.