За маковым полем

— Держись, Ричард. Ободряющий шёпот будто вливает сил, помогает удержаться на ногах. Арно выходит вперёд, преклоняет колено, принося клятву, и его светловолосая макушка расплывается золотистым пятном, превращаясь то в огонёк свечи, то в стёклышко витража. Дик проводит ладонью по лбу, стирая пот. Жарко. Не расстегнуть колет, не ослабить жёсткий, давящий на шею ворот. Как же хочется пить. Если не глотнуть воды, поднять кинжал просто не хватит сил. Нет. Должно хватить. Другой возможности не будет. Голос Арно затихает, пламя свечей вздрагивает, колышется, рассыпаясь отблесками. Нет, это не Арно, слишком худощавая фигура, слишком отросшие волосы… Валентин. Вчера он рассказывал о загнанном кабане, предупреждал, что не стоит попадать в засаду. Бескровно-бледные щёки, рассеянный, равнодушный взгляд светлых глаз, склонённый над книгой профиль. Спрут всегда держится от всех в стороне, никогда не заговорит первым… да нет же, там, в Старой галерее, они с Валентином сидели бок о бок, прижавшись друг к другу, и Валентин спрашивал про руку. Разрубленный Змей, как же болит! Дотерпеть. Достоять. В зале уже почти никого не осталось — и, как только клятву принесёт последний выбранный унар, Дик подойдёт к возвышению, на котором восседает королевская чета, опустит руку на пояс, будто бы случайно… Слишком мало стражи. Почему так? Разве слабый, трусливый Оллар не опасается за свою жизнь? Слишком мало света, слишком тесные стены. Лица растекаются тающим воском — не разглядеть. Отсветы скользят по тёмным волосам королевы, и от этих бликов что-то беспокойно ворочается, царапается у Дика за рёбрами. Он пытается сосредоточиться на полной, рыхлой фигуре короля, решить, как и куда нанести удар, но взгляд раз за разом соскальзывает королю за плечо, скользит по голой стене, будто пытаясь что-то — кого-то? — отыскать. В ушах тоненько, пронзительно звенит — так звенело стекло витража, осыпаясь осколками под ноги… как будто кто-то верещал, и Дик пытался ухватить, сдавить скользкое вертлявое тело в кулаке до хруста… да нет же, это хрустит под ногами битое стекло… душно, почему так душно, будто он всё ещё в Лаик — здесь же площадь, здесь должен быть ветер… — Герцог Окделл! Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Рокэ Алва идёт к нему по узком проходу между колонн, пронзительно-синие глаза выцветают на бледном лице, их заволакивает темнота — и в темноту проваливается Дик, чувствуя, как боль наконец-то отпускает. В комнате светло и прохладно, пахнет травами и чем-то свеже-хвойным, напоминающем о парке недалеко от Окделлского замка. Перевязанную руку всё ещё немного щиплет, и эр Рокэ подносит ко рту Дика чашу с красным вином, поддерживает Дика ладонью под спину, чтобы было удобнее глотать. — Ты молодец, ты хорошо держался, — голос мягкий, обволакивающий. — Выпей, и будет легче. Дик пьёт, и с каждым глотком тело наливается теплом, становится лёгким и сильным. Дику хочется соскочить с кровати, подойти к окну и распахнуть его, подставить лицо ветру и солнцу, но ладонь эра Рокэ мягко удерживает его: — Тебе пока стоит отдохнуть. Выздоравливай, набирайся сил. — Только не уходите, эр Рокэ, — бормочет Дик, откидываясь на подушки, и эр Рокэ остаётся. Он сидит у постели Дика, выслушивая его рассказы про Лаик, про то, как там было весело, про Сузу-Музу, про игру в мяч, про то, как Дик спас Эстебана Колиньяра от обезумевшего слуги… Эр Рокэ задумчиво кивает, порой вставляет иронические, но совсем не злые замечания, а потом придвигается ближе, чтобы Дик мог устроиться удобнее, откинувшись ему на грудь, и легонько ерошит Дику волосы. — Монсеньор, — выдыхает Дик, засыпая, прижимаясь к чужому тёплому телу. — Почему вы так добры ко мне? Эр Рокэ негромко усмехается: — А как ты считаешь? — Ну… я не знаю, я ведь вам совсем чужой, и между нашими родами уже целый круг вражда, и я ведь должен вам мстить… и разве вам нужен был оруженосец? В голове резко, колко отдаётся: «Меньше, чем оруженосец, мне нужен только духовник, юноша» — и Дик вздрагивает, поднимает голову от подушки. Алва смотрит на него внимательно, без злости, но и без успевшего стать привычным Дику тепла — будто изучая надпись на незнакомом языке. — Монсеньор, — тихо повторяет Дик. — Вам нет нужды спрашивать меня, Ричард, — так же тихо отзывается Алва. — Вы сами знаете, почему я с вами именно таков. Точно так же, как вы знаете это про дружбу графа Васспарда, про ваше спасение маркиза Сабве, про вашу сестру, бросившуюся вас провожать, про вашу матушку, любившую вашего отца, про светлый и уютный Окделлский замок… мне продолжать? — Замолчите, — бросает Дик сквозь зубы, рывком садится на постели. В груди ноет, будто он получил болезненный тычок шпагой в колпачке — прямо туда, где сердце. Рокэ Алва приподнимает брови. — Не беспокойтесь, вас никто не вынуждает со всем этим расставаться. Вы можете остаться здесь. Отлежитесь, окрепнете, ваша рука заживёт — и мы с вами отправимся ко двору, а потом я буду учить вас владению шпагой. Уверен, вы очень быстро достигнете значительных успехов. Или — вы пока ещё можете проснуться. Дик сжимает пальцы здоровой руки в кулак. Здесь он метался в жару, а там… Создатель, как же там холодно. Надор, пыль, паутина, панели, изъеденные древоточцем, серая кисея. Лаик, келья, крыса, одиночество, давящее на горло молчание. Особняк на улице Мимоз, чужая равнодушная роскошь, ленивое пренебрежение в синих глазах. Вот к этому он должен вернуться? Или, может, он просто ещё слишком мало видел? Может, есть впереди что-то другое, а он, испугавшись, отгородится от жизни, от правды, от настоящего? Окделлы не прячутся. Окделлы тверды и незыблемы. Дик набирает воздуха в грудь — — и открывает глаза. Пахнет сладко и едко, голова кружится, перед глазами всё плывёт. Лицо Рокэ Алвы совсем близко, тонкие губы неодобрительно кривятся: — Пришли в себя наконец? Ну, хвала Леворукому. Отомрите уже, юноша, всё закончилось. Вам следовало сказать мне об укусе вчера, не дожидаясь заражения. Сегодня уже и я мог не справиться. Дик тяжело переводит дыхание, шевелит сухими губами. Алва поворачивается к столику, протягивает Дику стакан с водой. — Пейте, идите к себе и будьте любезны не попадаться мне на глаза, пока я вас не позову. До своей комнаты дойдёте, или позвать Хуана? Дик качает головой, тяжело опускает стакан на подлокотник кресла. Поднимается, чувствуя, как колени подрагивают. — Вечером вам принесут лекарство, выпьете до капли, — добавляет Алва. — Завтра с утра вас осмотрит лекарь. Если почувствуете, что лихорадка возвращается — не изображайте эсператистского мученика, сразу известите меня. Дик машинально кивает, опускает взгляд на ладонь, крепко, но не туго перевязанную чистой белой тканью. Тихонько шевелит пальцами, и под кожей разливается тягучая боль — та, что во сне так быстро и легко сошла на нет. — Эр Рокэ… Алва, аккуратно обтирающий шёлковой тряпицей тонкий блестящий инструмент, поворачивает голову. Встретившись с досадливым взглядом, Дик колеблется, но всё же договаривает: — Спасибо. Алва хмыкает — не за что, мол, идите уж — и уголки губ на мгновение приподнимаются.