Домик на берегу озера

Белые стены больницы, приглушенный свет коридоров и тихий разговор медсестер все больше и больше начинали его сводить с ума. В какой-то момент он слышит шаги медсестры проходящей метров в 50, а в другой ничего, кроме своего голоса. Ему казалось, что его голова вот-вот взорвется, но он сам останется сидеть на месте. Сотни мыслей в одну минуту, он уже не выдерживает. Он желает домой. Он желает умереть.

***

Напротив палаты сидел хрупкий, замученный жизнью подросток, лет шестнадцати, прикрыв лицо красными руками, а пальцы едва касались черного, как пепла, волосс на которых тоже застыла кровь, а по щекам все еще лелись слезы. Он не в состоянии был сдержать свое белое, как снег, тело от дрожания. Ему казалось, что он провалился под лёд, так и не выбравшись из-под него. Только четверть часа назад, он начал контролировать и наслаждаться каждым глотком воздуха, как будто это какой-то деликатес, а не хватать его жадно, чтобы он больше никому не достался. Некоторые вещи из его одежды были разорваны вдребезги, а некоторые казались только из магазина, но одно их все таки совмещало, все они были запаскаными кровью, его или нет, кто знает. В такой позе он уже просидел часов пять, так и не шелохнувшись, он все думал, почему он? Почему снова он? Разве на этой планете существует только он или другим тоже плохо? Возможно им еще хуже, чем ему, но эта мысль сразу исчезала, как появлялась, не может быть кому-то хуже, чем ему. Только ему может быть плохо, хорошо иму быть не суждено. Он был не в состоянии поднять голову и посмотреть на закрытую дверь палаты, он не в состоянии подняться и открыть ее. "А даже если бы и подошел, то не открыл, остался бы там так и стоять, пока не подошел бы какой-то медперсонал, и не вытащил меня из транса, а если бы и вытащил, то что? Я испугался бы и ушел или снова сел на эту пропитаную запахом больницы лавку." – подумал он о себе. С каждой новой минутой голова все больше начинала болеть, казалось, что кто-то бьет его палкой, каждый новый удар превращался в средневековую пытку, звон в ушах тоже усиливался, и начинал его оглушать. В какой-то момент он подумал, что нужно взять себя в руки и либо зайти в эту палату, либо вовсе уйди из больницы, и больше не появляться.

***

"И снова тишина. И снова эти стены. И снова эта мебель. Как мне это все опостылело." – даже не пытаясь сдержать свой гнев и недовольство сказал Нэд. Его лицо не шевельнулось, но злоба все же пробирается через его бледно-зеленые глаза. Он стоял посреди гостиной, лучи солнца пробивались через панорамные окна и рассеяния по всей комнате, создавая ощущение входа в рай, или же для него это был ад. Они освещали все даже то, что не нужно было, как картина на стенах, которые он на дух не мог переносить, ненавидел ни художника, ни его искусство. Автор не излагал ни смысла, ни сил для написания этих "шедевров", его не привлекало творчество художника, который не мог написать картину полную боли, но семья обожала его. Его вообще мало, что привлекало, например, музыка для создания которой нужно вдвое больше сил и енергии, чем для чего-либо еще, для Нед это была не просто мелодия со словами, нет. Для него это отдельный мир, где страдает не только он. Только через некоторые картины переданы страдания, как, например, семейный портрет, висевший над камином, созданный в темных тонах, отличался от всей комнаты, и даже дома. Он ненавидел этот портрет так же, как это место. Для него это отдельная пытка просто перейти порог здания и не уйти. По обеим сторонам от него стояли два диванчика, а в другом конце комнаты камин, которым казалось давно не пользовались, и над которым висел тот самый отвратительный семейный портрет. Единственное, что привлекало его в этой комнате, это тишина, которую вот-вот должна прирвать сестра. Он знал, что она первая и последняя, ​​кого он увидит в этом доме. Он не хотел никого не видеть, и тем более слышать или розговаривать. Но каторга была неизбежна, он это знал и готовился к ней. Он готовился к своей медленной смерти. –И что именно тебе не нравится? – голос раздался из-за спины, но узнать его можно из тысячи. Он ненавидел этот голос так же, как любил. Необычный тембр голоса, который не имел больше никто в этом мире, как ему казалось, разлетелся по комнате, словно фейерверк, хотя сам вопрос был сказан довольно тихо. - Все, - все еще недовольно и грубо бросил Нэд - ты сама знаешь. Зачем каждый раз меня спрашивать? Позлорадствовать? Так начинается каждый их разговор, каждый год, в этот же день. Он знал, какой вопрос задаст сестра, а она знала, как он отреагирует. Через мгновение Нэд уже стоял к ней лицом. Он снова видит лицо Стеф, которое обещал забыть и больше никогда не видеть. Он проводит "ревизию" по ее лицу, изменилось ли что-нибудь за год или нет. Сразу к глазам бросились выразительные скулы, сколько бы он их не видел, все равно замечает сначала их, а потом все остальное. Следующими увидел глаза, холодный, голубой, суровый полный твердости и решительности взгляд, не меняющийся с детства, был полной противоположностью ее темным, волнистым волосам, скрывавшимся за плечи; челка только на половину прятала темные, аккуратно зачесанные брови, а симметрией ее лица, он всегда удивлялся, казалось оно было идеальным. – Именно так, жду в этот день из твоего отъезда даже обозначаю красным цветом у себя в календаре, чтобы не забыть. – с небольшой долей сарказма отказала Стеф. – Ты же знаешь, я ненавижу этот день так же, как ты. -Знаю. Мы все здесь заложники и не желаем видеть кого-либо. –Мы–Томсоны. Мы должны. –Но не они. Воцарила тишина. Больше нечего было добавить, они исчерпали этот разговор. Каждый из них сделал больше своих возможностей, разговор и так вышел уж слишком долгим. Тихо вышедши из комнаты, а потом из дома Нэд знал, что никто его не остановит, не посмеет. Он шел медленно, наслаждаясь, что никто не пытается с ним завязать разговор. Он всегда имеет маршрут, как только приезжает сюда, уже сколько лет он был неизменным. Сначала разговор с сестрой, затем прогулка к семейному кладбищу, где он посетит единственную для него существующую могилу, и где позже к нему подсоединится отец, разговор с которым не сложится, и он уйдет из единственного места уединения, позже по шаблону "семейный" вечер со ссорой, и снова новый день. "Ничего нового - ничего" - подумал Нэд, дойдя до кладбища, где похоронены пять поколений семьи Томсон. Семейное кладбище скорее походило на садик, куда семьи ходят на прогулку, но кое-где стоят могилы по под деревьями. Центральная тропа была выложена гладким камнем, и соединявшая другие меньшие, которые вели к более старым могилам. Каждая из них была ухоженной, но только у одной стояли свежие белые лилии. "По-видимому, Стеф уже здесь побывала." – подумал Нэд подходят к могиле. В этот момент он забывает, кто он, и где, для него это особенное место, где может быть только он, и это знает каждый член семьи. Каждый раз, как Нэд приходит сюда, он молчит, он привык к потере, он привык держать в себе боль, и он привык не показывать слез, для него это табу. Только несколько лет он овладевал потерей и уже тогда понял, что никто не будет его поддерживать, он сам по себе в этом страшном мире. Уже десять лет он приходит к этой могиле, в этот день стоит и молчит, он и сам не знает, что он хочет, чтобы его поддержали или наоборот сказали какой он жалкий, он не знает, и не произнеся ни звука уходит. Для него это уже особый ретуал, так что он пытается забыть о проблемах и очистить свой разум от посторонних мыслей. И каждый раз Нэд надеется, что к нему не придет отец и не будет надоедать со своими вопросами, ведь это единственный момент, когда он может от них скрыться, и никому ничего не рассказывать, а только стоять, стоять и молчать. Сегодня такой же день он не скажет ни слова, просто посмотреть на надгробную плиту, и вспомнит тот роковой день. День смерти матери. Фиона Томсон 30.07.1978-24.04.2010