Unspoken Words/ Невысказанные слова

      Сегодня в лагере тихо. И люди, и эльфы отдыхают после нескольких дней битвы, а те немногие, кто продолжает заниматься своими делами делают это тихо и без лишних слов. Я чувствую усталость и отчаяние окружающих когда прохожу между ними, мимо осыпающихся руин разрушенных зданий. Мои охранники идут на несколько шагов позади меня. Дважды меня приветствуют члены моего отряда, предлагая еду и тепло костра, но я благодарю и отказываюсь, а потом продолжаю шагать дальше. Сегодня ночью идет снег, холодный ветер залетает за воротник и у меня перехватывает дыхание. Я плотнее закутываюсь в плащ, шагая быстрее, чтобы спрятаться в своей палатке.       Проскочив два пролета узких ступенек, я добираюсь до пункта моего назначения на центральной площади верхнего района Дейла. Гордый силуэт нашей главной палатки внушительно возвышается над выжженными белыми плитами в центре двора, по периметру стоят факелы, их сияние тускло отражается от позолоченных шлемов королевской гвардии, что стоит на посту поблизости. Из палатки не видно никаких движений, но я знаю, что мой отец находится внутри.       Я благодарно киваю моему эскорту и они расходятся, чтобы присоединиться к остальной части охраны. Я прохожу через двор, приподнимаю тяжелый полог палатки и вижу короля эльфов.       Митрандир часто ворчит по поводу загадочности эльфов, но я понял, что невысказанные слова часто имеют больший вес, чем любая болтовня. Сейчас мой отец молчит, и это молчание давит на плечи.       Я знаю, что эта тишина рождена пламенем гнева, гордости и драконьего огня, но в палатке стоит ледяная тишина. Внешне король сдержан и холоден, но я вижу, что он ведет битву в своих мыслях. Огненный дракон Смауг пал, и на западных равнинах громоздятся вонючие трупы орков.       Отец научил меня, что кровопролитие это самое легкое в битве. По его словам, настоящая проблема возникает тогда, когда больше нет врагов, которых нужно убивать. И теперь стоя здесь, приоткрыв створку палатки и наблюдая за моим отцом, я начинаю понимать его слова. Он воин, но битва закончилась, и воевать больше не с кем, и нечего больше доказывать. Его враг на данный момент мертв, теперь разум моего отца и есть его враг. Мне знакома такая борьба, но я не хочу больше выносить эту тишину.       Отец стоит ко мне спиной. Король эльфов мог подавлять одним своим присутствием. Он стоит окутанный тенью, и кажется великолепным и потусторонним. Воздух в палатке наполнен напряжением, в которое я не хочу входить. Я не хочу нарушать тишину, несмотря на то, что сам пришел сюда, чтобы поговорить.       Я не видел своего отца последние два дня, после боя было много дел и травм, и все занимались своими делами. Мы с отцом были слугами и солдатами нашего царства, но никогда еще вес королевской мантии не казался тяжелее чем сейчас. И судя по мрачному молчанию отца, я понимаю, что я не единственный, кто переживает.       Я делаю глубокий вдох, сдерживаю кашель и вхожу.       Палатка просторная, теплая и хорошо освещенная, но мебели здесь мало. Посредине стоит темный деревянный стол, заваленный картами и исписанные чернилами документы. На краю стола стоит резная чаша, наполовину заполненная вином, а рядом лежат несколько раскрытых свитков. Воск их сломанных печатей черный, и я понимаю, что это списки погибших, пропавших без вести и раненых воинов Гринвуда. Я смотрю на верхнюю страницу и вижу собственное имя, написанное мелкими красными буквами.       * Леголас Трандуилион, капитан, уровень 2.       Цвет чернил и звезда перед моим именем выделяют меня как важную жертву. Королевский протокол обычно требует, чтобы моего отца и меня обезопасили после битвы, чтобы сохранить линию преемственности. И только обязанности на поле после битвы пяти армий удерживают меня здесь, на линии фронта, вдали от защиты нашей северной цитадели. Тем не менее, мы не рискуем нашей безопасностью, на посту снаружи достаточно членов королевской гвардии, чтобы заселить Дейл дважды. Всего три дня назад я в одиночку сражался с гундабадскими орками на Рейвенхилле, но теперь я не могу войти в палатку в нашем лагере без бдительной свиты! Я не могу винить стражу за усердие, но меня эта ситуация расстраивает.       Вздохнув, я бросаю свои отчеты на толстую стопку свитков перед королевским креслом и усаживаюсь на край стола, оберегая перевязанную руку.       Отец слегка поворачивает ко мне голову и наконец нарушает молчание:       — Леголас. Ты в порядке?       — Я в порядке, отец, — уверяю я. — Мои раны были не так уж и плохи, и целитель сказал, что я как всегда, выздоравливаю быстро.       Отец выходит из тени и полностью поворачивается ко мне лицом. Его волосы, как и мои, распущены и без украшений лежат на плечах, в мерцающем свете факелов они переливаются серебристо-золотым сиянием. Его мантии в этот вечер из парчи, темно-серого стального цвета, и они сияют тонким светом замысловато сотканного мифрила, когда он двигается.       — Я знаю ненасытный гнев огня, сын мой, — говорит он, приподнимая бровь. — И я читал отчет Синатира. Не пытайся обмануть меня.       Я ерзаю на краю стола. Предплечье и рука болят, шины на сломанных пальцах громоздкие и мешают. Кашель, который постоянно мучает меня вызывает дискомфорт и раздражает.       — Но ты все же на ногах и собираешься причинить себе еще больший вред, — говорит отец. — Значит, в твоих словах о хорошем самочувствии должна быть доля правды. — Он пристально смотрит на меня, и мои пальцы пульсируют от боли.       — Ничто не помешает мне выполнять мои обязанности, ваше величество.       Его взгляд не дрогнул, но в его глазах мелькнула нежность. Возможно мне это показалось из-за мерцающего света свечей.       — Я знаю, — отвечает он.       Я молчу. Мы оба знаем, чего ждут от нас как от воинов и членов королевской семьи, и небольшой ожог, каким бы болезненным он ни был, не уменьшает ответственности. Король это знает.       — Ну, капитан, покончим с этим. Докладывай.       Он садится в кресло, когда я встаю со стола и откашливаюсь.       — Торин Дубощит скончался от ран сегодня днем. Его племянники тоже скончались, поэтому ожидается, что Дейн станет его преемником, но мы еще не получили официального посланника из Эребора.       Король равнодушно мычит и машет рукой.       — Мне все равно, какого гнома они посадят на позолоченный трон. Попроси убийцу драконов передать любую относящуюся к делу информацию. Я не ожидаю, что гномы появятся в ближайшее время.       Я киваю и продолжаю отчет.       — Линии снабжения остаются открытыми, и мы продолжаем снабжать жителей Озерного города едой и медикаментами. Два дня назад был отправлен патруль, чтобы помочь убийце драконов потушить пожары на северной рыночной площади Дейла. Прошлой ночью при тушении пожара два эльфа пострадали, — говорю я.       Но не добавляю, что я одна из жертв. Король уже прочитал отчет Синатира и спросит о подробностях позже.       — Остальная часть моей роты завершает зачистку с эльфами капитана Фериора. Мы забрали наших раненых и мертвых, поэтому теперь убираем трупы орков. Ограниченное время не позволяет нам обыскать трупы врагов перед сожжением, но сомнительно, что у них есть что-нибудь ценное. Последние трупы должны быть уничтожены к завтрашнему дню.       Я устало моргаю и продолжаю:       — Митрандир считает, что этих орков создали для войны, их доспехи из Дол Гулдура и Гундабада. Основываясь на клейме на доспехах и подсчете трупов, я считаю, что основная часть сил Врага состояла из орков, прибывших из Дол Гулдура. Капитан Фериор и я обеспокоены тем, что они легко прошли по южным территориям. Фериор представит более полный отчет Военному Совету когда мы вернемся в цитадель.       Король снова негромко мычит.       — Ты согласен с Митрандиром, что этих орков создали специально для этой битвы?       — Эти орки более сильны, чем наши собственные воины, ваше величество. Хотя мы убили очень много орков во время битвы, мы понесли потери, потребуется время чтобы от этого оправиться. Мои лучники не сражались на передовой, но все равно раненых много.       Мой отец хмурится и стучит пальцем по столу.       — И все же времени у нас нет.       Это старый спор, в котором нельзя прийти к согласию. Нам постоянно не хватает как времени, так и эльфов, чтобы бороться с тьмой в нашем лесу, а растущая тень Дол Гулдура означает, что ситуация вряд ли изменится в ближайшем будущем. Даже здесь, после победоносной битвы, у нас есть невосполнимые потери. Кажется, что каждая победа в последнее время дает только небольшую передышку, а такие победы просто бессмысленны. Цена слишком высока, но что нам еще делать? Мертвых снаружи много, но я оплакиваю тех, кто еще жив.       Я устал, но сейчас не время и не место для моего отчаяния.       — Митрандир надеется, что активность Дол Гулдура уменьшиться в следующие несколько лет, пока Враг не восстановит свою силу.       Щека моего отца снова мерцает, его левый глаз на мгновение побелел, и я понимаю, что эта иллюзия вызвана не светом факелов. Я полвека не видел, чтобы он терял самообладание. Его эмоции были покрыты мифрилом с тех пор, как умерла моя мать.       — Митрандир надеется? Что по его мнению мы будем делать, когда враг соберет силы? Смотреть, как наши сыновья и дочери поливают кровью лес?       Мой отец не очень любит Митрандира. По правде говоря, сейчас я тоже от него не в восторге. Моя рука словно горит, в голове полная каша. И сейчас я хочу просто лечь на койку и отдохнуть. Увы, борьба продолжается.       — По крайней мере, мы купили себе передышку, — говорю я. — Мы выдержим. — У Дома Орофера нет ни кольца власти, ни магии. Нашей самой большой силой всегда была наша выносливость.       — Мы выдержим.       Наступает короткая пауза. Я знаю, что огненный дракон пал, орки мертвы. Дом Орофера не наделен даром предвидения, и не стоит зацикливаться на жертвах и поражениях, которые еще не свершились, но все же…       — Эльфы падут.       — Наше королевство не падет, — говорит мой отец. Он не говорит, что «ты не падешь», такие обещания не говорят вслух.       Я смотрю в его глаза и не испытываю страха. Король стоит прямо, и его взгляд непроницаем. И я принимаю решение.       — Наше королевство не падет.       — Хорошо. — Он поворачивается и берет в руку чашу с вином.Драгоценности на его пальцах блестят в свете факелов. — А теперь скажи мне настоящую причину, по которой ты крадёшься сюда в предрассветные часы, когда должен быть с целителями, и желательно спать.       Здоровой рукой я стучу по стопке отчетов перед ним, сверкнув улыбкой. Мой отец приподнимает бровь.       — Попробуй еще раз, — говорит он, делая глоток вина.       — Я не крался, — протестую я. — Капитан Фериор и гвардия знают, что я здесь.       — А где они сейчас? — спрашивает отец мягким тоном. Он лениво перемешивает жидкость в своей чаше. — А что с Синатиром? Я подозреваю, что он был не в восторге от твоих ночных прогулок. Сколько смен ты отработал без отдыха? Три? Четыре? Когда ты в последний раз спал?       Я снова опираюсь на стол и пытаюсь найти подходящий ответ, который не был бы откровенной ложью.       — Леголас, ты не отдыхал несколько дней. Битва окончена. Ты можешь вздохнуть спокойно. По крайней мере, мы купили себе время для этого.       Мой отец всегда хорошо мог использовать мои же слова против меня. Полагаю, четыре тысячи лет, которые он провел на заседаниях Совета помогли ему в этом умении. Я глубоко вдыхаю и подавляю кашель.       — Я отдыхаю.       Отец закатывает глаза.       — Сын мой, теперь ты просто лжешь! — в его словах мало тепла. — Ты пришел сюда, чтобы поговорить со мной. Я с радостью сделаю это. Рассказы о твоих незаконных ночных вылазках могут даже… эээ… ускользнуть из моей памяти, когда я в следующий раз увижу Синатира. Но сначала ты должен отдохнуть.       Есть обязанности, которые я должен выполнить до того как пойду отдыхать. Мне нужно отдать приказы эльфам, написать и отправить отчеты. Король знает это. Иначе почему он сам остается в палатке командиров? Королевства и армии не управляют сами собой.       — Ваше величество…       — До завтрашнего полудня, — перебивает он меня. — Вернее, до сегодняшнего полудня. Ты справишься с этим?       — Моя рота…       — Обойдется без тебя.       — Я не...       — Мелудир! — зовет он, и через секунду полог палатки откидывается в сторону.       — Да, ваше величество?       — Капитан Леголас будет занят до полудня. Сообщите Элюшону, что до этого времени он отвечает за четвертую роту.       — Хорошо, ваше величество, — говорил стражник и уходит.       Я стискиваю зубы и сжимаю кулак не обращая внимания на шину. Король вместо отца может приводить в ярость даже в лучшие времена.       — Итак, о чем ты хотел поговорить? — спрашивает отец, откидываясь на спинку стула и делая глоток вина.       И теперь я не знаю, что сказать. Я смотрю на его чашу, пока собираюсь с мыслями, и он смеется.       — Нет.       — Что?       — Вино не всегда хорошо сочетается с целебными травами. Ты знаешь это, Леголас.       — Я ничего не принимал.       Он вздыхает и наклоняется вперед, чтобы похлопать меня по плечу раненой руки. Его прикосновение на удивление нежное.       — Вот об этом я и говорю.       Я не понимаю. Мы с отцом часто разговариваем, сидя за столом и попивая «Дорвинион», и король только что насильно освободил меня от моих обязанностей.       — Я подозреваю, что целители уже ждут когда могут дать тебе какое-нибудь зелье. Они будут ворчать на меня, если я дам тебе вина. Тогда они не смогут дать тебе лекарства, которые хотят.       Я потираю лицо рукой. В голове и правда каша, если я не могу поспевать за мыслями отца. Его обычно не волнуют такие мелкие нюансы.       Он смотрит на меня поверх своей чаши и указывает на стул с другой стороны стола.       — Сядь Леголас, прежде чем упадешь. И постарайся при этом не сломать вторую руку.       — Я не упаду, — говорю я, усаживаясь на стул. Я пришел узнать о благополучии моего отца, но разговор потек совсем в другую сторону.       Отец в ожидании откидывается на спинку стула, и я снова пытаюсь собраться с мыслями.       Король горд и охраняет свои эмоции, как дракон хранит свои сокровища, но я знаю, что молчание отца указывает на гнев. Он злиться на гномов за их упрямство и жадность, на тьму, вторгающуюся в наш дом, на эльфов, которых он посылает в лес умирать. В его молчании страх переплетается с облегчением и усталостью. Что я могу сказать? Мы пришли только за драгоценными камнями моей матери. Как все могло дойти до такого?       Хотя именно я пришел поговорить, я все же молчу.       — Капитан Фериор сказал, что ты хорошо сражался, — говорит отец, когда становится ясно, что я не буду говорить. — Я, конечно, безмерно горжусь тобой. И также слегка обеспокоен, учитывая, что капитан сражался возле Рейвенхилла, в то время как твои лучники стояли на поле около Дейла. Нет, не объясняй, я доверяю твоим лучникам. Я не доверяю твоему чувству самосохранения.       Я не могу с этим спорить, и отец не задает вопросов. Я часто рискую, потому что это мой долг. Я выживаю, чтобы вести своих воинов за собой, это тоже мой долг. Прежде всего, я воин, а не принц, но знаю свою роль и взвешиваю ставки. Я не изменюсь, и он не просит меня об этом, как не просил его Орофер. В этом отношении мы похожи.       Он наклоняется вперед и поднимает мой подбородок пальцем. Я встречаю его пронзительный взгляд.       — Будь осторожен, Леголас, — говорит он. — Только об этом я и прошу.       Он снова откидывается на спинку стула, и тени танцуют на его лице, скрывая левую сторону. Один глаз светится белым в свете факелов, и выражение его лица невозможно прочесть.       — Я в порядке, отец, — говорю я. У меня болят рука и грудь, и я очень устал. Но не даю никаких обещаний.       — Сомневаюсь в этом, — отвечает он. — Но ты будешь в порядке, когда немного отдохнешь. Пойдем. — Король ставит чашу на стол и встает, протягивая мне руку. Я улыбаюсь и по привычке беру его чашу, чтобы быстро допить оставшееся вино, а потом беру его за руку. Он закатывает глаза, застегивает плащ и выводит меня из палатки.       За время нашего разговора облака рассеялись. Эарендил теперь виден на западе, возвышаясь над пиком Эребора, как драгоценный камень, венчающий тонкую сеть звезд, украшающих бархатное небо. В лагере стоит тишина.       Ветер все еще дует, пробираясь мне под воротник. Я стараюсь дышать неглубоко, не обращая внимания на хрип в груди. Боль в пальцах не отступает, но я пытаюсь это игнорировать.       Отец шагает по двору, и я иду рядом с ним, когда двое его охранников встают позади нас. Тяжелый малиновый шелк клубится вокруг ног короля, когда он двигается, а белый драгоценный камень на его короне ярко сияет в свете звезд. Королю эльфов не нужны доспехи или величественное животное под ним, чтобы внушать уважение. Нам не нужно пробиваться сквозь солдат или спящих жителей Озерного города, почти все расступаются перед нами. Вскоре мы добираемся до палаток целителей, которые стоят у уцелевшей части старой городской стены.       В этом конце лагеря движение больше, хотя атмосфера по-прежнему спокойная. Эльфы периодически приходят и уходят, принося припасы и оказывая утешение раненым внутри, они кивают нам, когда проходят мимо. Большинство людей и раненых эльфов спят. Изнутри почти не слышно криков и стонов.       Я иду за отцом в ближайшую палатку. Сотни подвесных светильников натянуты на опорных столбах, и они горят ярко-белым бледным светом над тремя длинными рядами коек. Я вздыхаю, когда меня окутывает приятное тепло, и улыбаюсь, ловя взгляд одного из моих лучников.       Мы едва успели войти в палатку, когда Синатир замечает нас. Он не отрывает от меня взгляда, пока идет к нам, и моя улыбка слегка тускнеет.       — Ваше величество, — говорит Синатир, подходя к нам и склоняя голову к моему отцу. — Вы не пострадали?       — Я в порядке, Синатир, — отвечает мой отец, кладя руку мне на поясницу, и подталкивая вперед. — Я пришел вернуть того, кого вы, кажется, потеряли.       Синатир поворачивается ко мне.       — Спасибо, ваше величество, — мягко говорит он. — Мне было интересно, куда он пропал. — Он берет меня за здоровую руку и тащит к пустому тюфяку, который стоит в углу палатки. Мой отец медленно следует за нами, останавливаясь, чтобы обменяться несколькими словами с ранеными эльфами, его совсем не заботит мое затруднительное положение. У меня было такое чувство, что отец заманил меня в ловушку и оставил на произвол судьбы.       — По крайней мере, ты не в доспехах. — Синатир умудряется казаться одновременно раздраженным и спокойным. — Ты пил?       — Глоток, не более того.       — Спасибо и на этом, — говорит он. — Сиди тут. — Он уходит, а я снимаю плащ.       Вскоре Синатир возвращается, неся шелковые полоски, травы и чашку чего-то подозрительно пахнущего валерианой. Он кладет большую часть припасов на небольшой столик поблизости и протягивает мне чашу. Я внимательно смотрю на содержимое, валериана просто отвратительна на вкус. Какая-то часть меня жалеет, что я не выпил больше вина из чаши отца. Мне стоило напился, чтобы замаскировать боль и без лекарств.       — Эй, Синатир, — говорю я.       — Пей, — отвечает он.       Две тысячи лет дружбы, по-видимому, еще кое-что значат, потому что он предлагает мне чашу воды, чтобы запить лекарство. Я принимаю ее с благодарностью.       — Ваше присутствие украсит целебные палаты, ваше высочество, — говорит Синатир, когда я ставлю чашу на стол. — Я уже начинал чувствовать себя ненужным. Королевский целитель, у которого нет пациентов из королевской семьи… Я боялся, что мне придется самому нанести тебе рану, которую я смогу лечить.       — Прошло всего два дня, Синатир.       — Я помню как сказал тебе вернуться после часу дня. Сними повязку и тунику, пожалуйста.       Он оставляет меня, чтобы раздеться, пока сам измельчает травы, которые принес. Они пахнут одновременно сладостью и горечью. и я надеюсь, что мне не придется их есть.       — Я слышал, что возраст творит ужасные вещи с памятью смертных, — говорю я, — но грустно видеть что такое происходит и с таким молодым эльфом, как ты.       — Нам повезло, что я не смертный, — говорит он. — Если мои воспоминания начнут тускнеть, то я опасаюсь за состояние твоего ума, старик.       Синатир всего на один год моложе меня, но чтобы доказать, что я более серьезный я решаю промолчать на его комментарий. Я также немного отвлекся, пытаясь выпутаться из рукава моей туники. Когда я окончательно сдаюсь, он становится передо мной на колени.       — Не двигайся, — говорит Синатир. — Подними руку. Хорошо. Позволь мне сделать всю работу.       Моя рука пульсирует от боли, несмотря на валериану, и я позволяю ему стянуть с меня тунику. К тому времени, как он закончил, на мне остались только леггинсы и шелковые полоски на моей раненой руке.       — Наклонись вперед, — приказывает Синатир, и я делаю это. — Сделай глубокий вдох. — Некоторое время он прислушивается к моему дыханию, затем садится на корточки и кивает. — Голова болит? Есть головокружение?       — Нет.       — С тобой все будет в порядке, — говорит он, как будто я нуждаюсь в утешении.       — Я совершенно счастлив, живя в залах Северного Гринвуда, — говорю я ему, слегка обиженно. — И у меня нет особого желания посещать тех, кто живет у Мандоса.       — Я надеюсь на это, — отвечает Синатир. Я дрожу, и он хватает одеяло с пустого тюка рядом со мной и бросает его мне на колени.       — У тебя все еще температура от этого ожога, — говорит он.       Я укутываюсь в одеяло, не пряча правую руку, которую он осматривает.       — Только ты, друг мой, мог выйти из битвы пяти воинств невредимым, — продолжает Синатир, — только чтобы получить ранение, туша пожар после того, как дракона уже убили. Интересно, не умышленно ли ты это сделал, чтобы прибавить мне забот.       — Тебе это нравится, — говорю я ему. — Мои ранения держат тебя в тонусе. — Он толкает меня в плечо чуть сильнее, чем необходимо, и я хмуро смотрю на него. — Ты думаешь, мы должны были покинуть город, чтобы он сгорел вместе с нашим лагерем?       — Я не это имел в виду, Леголас, и ты это хорошо знаешь.       Я уже выслушал эту лекцию от отца и не собираюсь слушать ее второй раз от Синатира. Когда я не отвечаю, он молча продолжает лечить меня, проворными пальцами разматывая шелк с моей руки. Я отвожу от него взгляд и замечаю, что в палатке стало заметно спокойнее, чем когда я был здесь в последний раз. Хотя в то время я не уделял особенно пристального внимания тому что происходило вокруг. Я спал большую часть времени пока лечили ожог на моей руке. Так что у меня не было возможности осмотреть резные детали опорных столбов. Койки еще заполнены ранеными, но есть определенный порядок, которого не хватало при первоначальном хаосе сразу после битвы. Пройдет еще несколько дней и большинство серьезно раненых выздоровеют, покинут лагерь и вернуться в цитадель. Я закрываю глаза. Почему-то два дня кажутся одновременно очень долгим и очень маленьким отрезком времени.       «Все не так уж плохо», — говорю я себе, а затем Синатир добирается до внутренней стороны моего предплечья, и вся рука словно снова горит. Я делаю резкий вдох и пытаюсь вырваться, он хоть и держит меня осторожно, но все же крепко.       — Не двигайся, — говорит он. — Я знаю, что это больно, Леголас, но пожалуйста не двигайся. Валериана скоро подействует.       Я стискиваю зубы, но не двигаюсь, пока он не закончит осмотр, хотя у меня такое чувство, что ему для этого требуется целая эпоха. Моя рука словно пылает до самого локтя, вены переполнены жидким огнем. Каждое прикосновение пальцев Синатира или ткани вызывает новую вспышку боли. Когда я получил травму, мне было не так больно. Возможно, мне следовало оставить Барда и его Северную рыночную площадь гореть. Если даже валериана не маскирует боль, я безмерно рад, что не полагался на вино.       Почувствовав прикосновение к щеке я открываю глаза, хотя даже не заметил как закрыл их. Синатир сидит передо мной, внимательно смотря мне в глаза. Я хмыкаю, подтверждая что не собираюсь терять сознание, и он встает, чтобы взять что-то со стола.       — Ты все еще здесь, Леголас? — спрашивает мой отец, прислонившись к ближайшему столбу. Его волосы светятся белым в ярком свете. Я даже не слышал, как он подошел, и снова хмыкаю. — Я знаю, сын мой, — говорит он. — Я знаю.       Я думаю о маскирующих чарах, которые мерцали на его щеках в свете факелов командного шатра. Если так больно от обычного пламени, я с трудом могу представить себе агонию от драконьего огня.       Синатир возвращается с миской воды и пастой из трав.       — Я бы подождал, — говорит он, — чтобы лекарство подействовало. — Я с трудом воздерживаюсь от излишне резких замечаний по поводу плохого вкуса и эффективности его лекарств и молча жду.       К тому времени, когда Синатир закатал рукава своей мятно-зеленой туники целителя, огонь в моей руке несколько угас. Синатир снова приседает передо мной, и я закрываю глаза.       Друг берет меня за руку, но на этот раз мне не больно. Он тихо поет, пока работает, вплетая песни исцеления в травы и мою плоть. Время тянется и искривляется, тугое, как натянутый лук, и текучее, как Лесная река. Я узнаю некоторые знакомые фрагменты мелодии. У Синатира особый стиль песни, и мы хорошо знаем друг друга. Большинство из слов я не узнаю, и у меня нет сил чтобы сосредоточиться.       К тому времени, как он снова замотал мои пальцы и перестал петь, я хочу просто лечь в свою койку и уснуть. Синатир натягивает на меня тунику, надевает на руку перевязь и накидывает одеяло мне на плечи.       — Оставь одеяло, — говорит он. — Ты можешь вернуть его мне, когда вернешься завтра.       — Завтра? — спрашиваю я. У меня нет никакого желания проходить через все это снова так скоро.       — Не ной, Леголас, это неприлично, — говорит мой отец и поворачивается к Синатиру. — Он придет в полдень.       Когда я встаю, отец берет меня за локоть здоровой руки. Я восстанавливаю равновесие и немного прихожу в себя, но он все равно крепко держит меня за локоть, выводя из палатки. Я не протестую.       — Береги руку! — кричит Синатир нам вслед.       Мы с отцом молча идем бок о бок по лагерю. Мы почти добираемся до моей палатки, когда я вспоминаю, что должен был обидеться на него, за то, что он меня подставил.       — Ты сказал, что ничего не скажешь Синатиру, — ворчу я. — Но ты только что отдал меня ему на растерзание!       — Я не делал этого, — говорит мой отец. — Я ничего ему не рассказал о твоих ночных вылазках или о том, что ты отработал три смены подряд. Откуда мне было знать, что он будет на дежурстве в такое время?       — Он главный целитель, отец. Королевский целитель! Где еще ему быть как не в палатке целителей?       — Я ни к чему тебя не принуждал.       — Я не смогу теперь от него сбежать.       — Хорошо.       — Отец!       Мы добираемся до моей палатки и останавливаемся.       — Отдохни, Леголас, — приказывает он. — Я не хочу слышать до полудня о том, что ты встал с кровати. Сходишь к Синатиру в полдень, а затем вернешься к дежурству. Я уверен, что Элюшон и Фериор и без тебя с радостью сожгут трупы орков.       Он кивает стражнику и уходит, сверкнув серебряными волосами.       Только намного позже, когда я почти засыпаю, я понимаю, что никогда не говорил с отцом о его ранениях или иллюзиях.

***

      Мой отец и его охрана уже на сидят на лошадях, когда я подхожу к городским воротам. Прошло три дня после нашей последней беседы. Все ждут во дворе, пока небо за их спиной светлеет, бледные лучи освещают волосы моего отца, так что они словно золотисто-белый каскад на его плечах. Он одет в броню, на голове у него корона, которая сияет среди солнца и снега. Я беру поводья у дежурного и придерживаясь за седло одной рукой, вскакиваю на лошадь. Эребор виден через арку городских ворот. Я слышу слабое пение дрозда поверх шепота эльфов и звона лошадиной сбруи.       — Ваше величество, — говорю я отцу, склоняя голову.       Он кивает в ответ.       — Капитан.       Я жду, когда он прикажет выехать из города, но он молчит. Я собираюсь спросить о причине задержки, но тут убийца драконов входит во двор. Он останавливается возле моего отца.       — Король Трандуил, я принес вам подарок, — говорит он, и мой отец спешивается. — Пожалуйста, примите этот дар как жест надежды и доброй воли между нашими народами. — Бард достает из-под пальто коробку и протягивает ее моему отцу.       — Изумруды Гириона, — бормочет отец, открывая крышку и вынимая драгоценные камни из футляра. — Сокровища твоих предков.       — Мои предки давно ушли, — говорит Бард. — Камни им не нужны. Я знаю, что это не те драгоценные камни, за которые вы проливали кровь, но тем не менее я предлагаю их вам.       Мой отец поворачивает ожерелье в руке, и пятьсот нанизанных изумрудов вспыхивают цветом, отражая свет.       — Я принимаю твой щедрый подарок, убийца драконов, — серьезно говорит он, кладя ожерелье обратно в футляр и передавая его охраннику. Мгновение он смотрит в глаза Барду, потом склоняет голову, поворачивается в водовороте алого бархата и снова взлетает на своего коня.       Король сидит спиной к солнцу, его лицо находится в тени. Он молчит много лиг, пока мы едем домой, но иногда смотрит на меня. И в его глазах горит решимость.       Я улыбаюсь, потому что невысказанные слова действительно имеют вес. Мы возвращаемся домой.