"Красное солнце"

Гулкий стук подошвы ботинок о голый кафель. Ритмичный, и сильно давил на напряженные к каждому звуку уши. Многое произошло для того, что бы данная встреча рано или поздно состоялась. Хониккер увидел уже достаточно страданий, которые следовало бы давно прекратить. Только почему до Генри это никак не доходило? Почему он так усердно продолжает работать, буквально убивая без разбору направо и налево...этот человек уже более не кажется Феликсу тем, на кого стоило равняться все эти долгие, долгие годы. Разговор предстоял тяжёлый. Мальчик набирался сил и духу, стоя рядом с подвальной дверью. Вдох, стук, и он входит в мрачное помещение. Здесь всё так же...душно и тяжело дышать. Вентиляция плохо работала, запах стоял неприятный. И даже свет подчиняясь атмосфере светил тускло и отдавал зеленой, отражая цвет кафеля на стенах. Но учёного это кажется вовсе не смущало и не отвлекало от напряжённой работы. Что он пишет? — Генри Хаксли? Вы позволите? — Конечно, входи. — мужчина даже не поднял головы, не обращая никакого внимания к собеседнику — Что-то важное? Я же просил не беспокоить меня без повода. В горле стал непонятный ком. Хониккер не боялся учёного передним и был настроен серьёзно. Руки сжимали папку с найденными фотографиями, документами...всё что было важно. Парень подходит и кладёт всё на стол, прямо перед лицом мужчины. Буквально на руки, что так и не переставали писать в присутствия Феликса в комнате, до этого момента. — И что это? Сколько раз говорил не класть ничего лишнего на стол пока я работаю Однако учёный всё же вскрывает конверт и первым делом обращает внимание на статистику смертности. Цифры мягко говоря вводят его в ступор и непонимание. Мужчина давно привык к высоким показателям среди подопытных, но что бы вместе с тем росло и количество "убывших" работников...отчёты Скарлетт разительно отличались от предоставленных настоящих данных. — Здесь компроматы на недобросовестную работу вашего заместителя, главной вожатой Скарлетт Эйлер. Помимо смертности тут есть и результаты размещения подопытных, доподлинное раскрытие психического состояние как рабочих, так и подопытных... — К чему ты клонишь? — научный работник сел на табуретку, осознавая всю важность настоящей беседы — У тебя уже есть решение всех этих проблем? Ты думаешь я реально не понимаю всего этого? Ты сильно ошибаешься Хониккер. Я понимаю к чему ведут все эти эксперименты. Так требует уже моё руководство свыше. При высокой смертности эффективность выше — Эффективность выше? Да вы хоть видели вашу "эффективность" на деле? Человек не чувствует боли, но вы контактировать и влиять на него нормально не можете. Только и потакаете хотелкам в надежде, что он откликнется на несуществующую в её программе банальные нормы морали! С высоким интеллектом умирают под тягостью мыслей и становятся нетрудоспособными. А физическая сила? Да там люди только и таскают метал, выполняя функции машины, а не человека. — Этого от меня и требуют. Так Скарлетт прекрасно выполняет свои обязанности избавляя меня от этого непотребства — Вы себя слышите? — такая реакция на очевидное отклонение от реальной цели поразила Хониккера — Эти люди не жильцы! Отпустите их на волю и они помрут там все или поубивают друг друга. — Государству того и надо. Военная промышленность всё же основная отрасль... — А своя голова у вас есть? — к своему же удивлению Феликс перебил старшего, лишь бы унять весь этот непонятный и несусветный ему бред — Если ваши "творения" населят мир, будет вечная война и пустота. Где же это в вашем понимании "вечная жизнь", о которой вы тогда твердили в начале своего пути. — Вечной жизни нет Феликс. Это лишь пустые слова для нагнетания уверенности для вышестоящих чинов. Сегодня ценится "бесконечно светлое будущее". — Чем вы тогда их лучше? — парень вымеряет паузу, готовясь сказать что-то тяжёлое и сложное для него — Я разочарован в тебе, дядя. Я хотел быть похожим на тебя всю свою сознательную жизнь. Стать учёным, что бы как и ты помогать людям, делать их жизнь лучше. Быть полезным миру. Но если наука - это слова о "бесконечно светлом будущем"...я не хочу никак быть связанным с наукой и к этом грязному делу. Генри молчал, не в силах сказать что либо в ответ. — Прежде чем я уйду. — Хониккер подходит к дяде и забрав пачку бумаг, выдаёт мужчине найденные фотографии и свидетельства — Кто эта женщина? Кем она мне приходиться и есть ли она где-нибудь на фотографиях? Хаксли тяжело вздохнул, вновь вглядываясь в снимки ушедших дней, имена и даты. Девушка с рыжими волосами и нежной улыбкой глядела прямо на него, пробуждая былые воспоминания. — Где ты это достал? — Коробка в библиотечном архиве. Ты запрещал мне туда являться, но это нужно мне была для поиска сравнительных данных-... — Это твоя мать. — с каким-то трепетом в руках Генри указывает большим пальцем на девушку со снимка. После чего указывает на молодого преподавателя в очках, стоящего в самом вернём ряду — А это твой отец. Прости Феликс, мне следовало раньше тебе об этом сказать. Но Маргарет не стало почти сразу после твоего рождения. Работа не позволяла мне проводить с тобой достаточно времени, так что мне пришлось отдать тебя на попечительство к другой молодой паре на некоторое время. — Некоторое время? Мне было десять, а я всё ещё рос с людьми, что были мне никто и называл их "мама и папа". — Я не стал тебя тогда травмировать и просто сказал, что они уехали. Так было проще, поверь. — Тебе проще. А у меня теперь нет ни отца, ни матери. Я и не знал, что наука забирает людей ещё и таким способом. После этих слов Феликс вышел поспешил на выход. Накопившиеся эмоции распирали его изнутри. Что он делал всю эту жизнь? К чему стремился? Все планы на будущее сразу рухнули, стоило лишь пошатнуться основанию прошлого. Но думать об этом сейчас было невозможно и мучительно больно. Отец бросил его на попечение незнакомым людям. А вернувшись спустя столь долгое время даже не удосужился признаться в содеянном и попросить прощения. Слёзы перекрыли всякое ясное видение мыслей, голова трещала от накопленной информации...как ему теперь жить дальше? Учёный бросил бумажки на стол, после чего просто смотрел в след, уходящему сыну. Останавливать его сейчас бессмысленно. Ребёнку нужно дать время осмыслит всё... как и взрослому. Хаксли продолжительное время просматривал записи накопленные за долгие годы его работы. Каждая медицинская карта, запись в ней, как история ужасных пыток и мучений человеческих. Осознавать, что это дело его собственных рук было ужасно. Он посвятил, огромную часть жизни на это дело. Ужасное и уродливое, но в котором Генри видел лишь нечто удивительное и прекрасное. Всё восприятие за долгое время несомненно искозилось, но даже это не снимало всей ответственности, что лежало на плечах Хаксли. Он, ведомы мечтой, совсем забыл о настоящей цели своих помыслов. Нарушил самый главный устав клятвы Гиппократа – творить во благо, а не во вред. Деятельность доктора, уже давно перешла все границы морали, и нравственности, превратившись в подобие Освенцима. Генри Хаксли поглотило чувство вины. Он как слепой шёл на поводу у утопии. Его выворачивало на изнанку от своих же действий и решений, лишь стоило взглянуть на них со стороны. Как эти глупые людишки, что пытаются изобрести "вечный двигатель", так и он теперь, очередной провалившийся деятель, в проекте по воссозданию "вечной жизни". Всё, что было делом его существования, теперь следовало уничтожению. Нельзя, что бы это "достояние" попало в руки "неправильных людей". Таких как он, одержимых невозможным. Учёный подходит к капсуле и снимает с капсулы покрывало. Хаксли взглянул на своё, теперь до ужаса в его глазах, ущербное творение. Слабое и почти безжизненное, что ещё дышит, лишь благодаря трубкам. То, что он посмел сравнить по важности со своим сыном. Сколько теорий существует на дилемму "жизни и смерти"? Чем его не устроили учения других. Порой самое простое решение лежит на поверхности. Что вообще есть жизнь? Каждый задумывался. Скорее для Хаксли, смею предположить, это продолжение существование его разума, знаний. Неважно, какая оболочка человека сопутствует этому. И разве уже недостаточно того, что мудрость и опыт можно передавать через книги, записи, людей в конце концов ( пусть не надёжно, но всё же)? А Феликс? Разве не уже продолжение его самого? Даже если и не так, то атомы одни и те же. После смерти всё, что называлось Генри Хаксли распадётся на них же и окажется в другом месте. Возможно даже не в живом. Но рано или поздно атомы вновь соберутся в него, пусть и другого с иным ходом мысли? Тогда это не лучший ли повод ценить то, что есть сейчас, и не надеяться на то, что когда-нибудь повезёт собраться из атомов вновь в самого себя? Но ведь в этот момент не будет тех люде рядом, что нужны. Ведь так? Что-то щёлкнуло в мозговом механизме доктора и он вернулся к своему рабочему столу. Там, всё так же лежали фотографии, что принёс ему Феликс. Она. Ещё живая и улыбается в камеру. Студентка, сидит у костра, но греется совсем не от него, а от ещё тёплых мужских рук. Его рук. Прильнув к нему ближе и прижав к себе куртку она мечтательно прикрыла глаза. Красивая...как раньше он мог этого не замечать? На другой она даже не знает его, однако всё так же тепло и наивно улыбается в камеру. Ещё без мешков под глазами и бессонных ночей. Когда её длинные волосы успели так сильно измельчать? Он даже и не заметил. Как и не заметил за все эти годы фото, вложенное в медкарту его...их сына. Маргарет Хониккер. Тогда уже короткие, и не такие рыжие, волосы не доставали плеч. Пышные и волнистые, по моде тех лет. Усталые, но ещё полные блеска, счастья глаза. Они смотрят на маленький, укутанный в синее одеяльце, комочек, с таким же рыжим оттенком волос и маленьким носиком. В журнале написано сухими строчками о росте, весе, состоянии...пока на самой фотографии, ещё остались призрачные следы карандаша и слова: "Наш малыш, такой лёгкий и хорошенький. Совсем не плачет, и такой хмурый, прямо как папа." Простим же доктору скупые слезинки, спустившиеся по бледным, впалым щекам. В погоне за благом и идеалом, он упустил, возможно, простое и банальное счастье. Но ещё не всё потеряно. Пусть теперь её больше нет, частичка Хониккер ещё осталась в Хониккере. Пока он не ушёл в след за матерью, попытаться снова. Мир слишком маленький для двух Феликсов. В углу комнаты стояла доска, что подпирала шкаф. Стоило Хаксли вытащить её, как стеллаж поспешил накрениться и незамедлительно свалится на пол с оглушительным треском и хрустом. Руки дрожали как никогда прежде. Медленно, ещё не до конца осознавая свои действия, он подошёл к "сердцу" лаборатории. К "Феликсу", что плавал в стеклянной и хрупкой капсуле. ТО что должно было продлить жизнь оригиналу, лишь забрало совместное время отца и сына, разлучив их на долгие годы. Хаксли замахнулся деревянным орудием и зажмурил глаза. Он не мог поверить в то, что делает в этот момент. В горле лишь застряли горькие слова, которые так и не вышли наружу. Взмах, стремительное движение и дребезжание битого стекла. Осколок ненароком порезал ему руку, но это было ему уже совсем неважно. Отвращение и какая-то печаль охватила весь разум доктора. Он начал избавляться от всего, что раньше было его жизнью, которая теперь, лежала на полу. В луже с жидкости вперемешку с кровью и битым стеклом. Как и ожидалось, "Феликс" был изначально мертв и даже не дышал. Не издал ни единого звука. При рождении даже младенцы издают пронзительный крик. Но единственное, что доносилось из лаборатории, лишь звуки погрома и разрушений. Полный злобы лишь к самому себе. Время решительных действий. Всё тут по возможности должно быть уничтожено. Неважно как, главное что бы ничто не могло уцелеть. Устроить это было не сложно. В том же подвале были печи, что давно пришли в негодность. Отличное орудие массового пожара. Даже люди не должны уцелеть...как бы то не звучало жестоко. Всё же, в перспективе, комплекс людей, не способных к самостоятельной жизни, был не так ценен, как последующее будущее науки для всего мира в целом. Последняя, и самая огромная цена за все ошибки учёного, что он возьмёт на себя. Главное. Что бы Феликса не было в помещениях подземного комплекса. Дети что обитали в самом лагере, конечно не пострадают. Их Хаксли планирует вывезти из этого чертова лагеря при помощи своих подчинённых. Главное было решить, какие работники всё ещё не так сильны подвержены опиуму и могли выполнить эту задачу. Кому было куда возвращаться, что бы не вызывать вопросы руководства. Всё это было решать морально трудно, но необходимо. Выборку было провести немного легче, учитывая документы, которые предоставил Хониккер...всё будет готово в ближайшие дни. Главное толь что бы сын не сбежал. *** На подготовку сего плана потребовалось некоторое время. Списки были составлены. Детей готовили к ранней отправке домой. Родители осведомлены. Скралетт пред этим, предусмотрительно устранили, выслав за территорию лагеря до осуществления плана. "Она уходит в увольнение на заслуженный отдых, за невероятные заслуги перед комплексом и блестящее выполнение своих обязанностей". Так было написано в её документах. Проводились последние мероприятия. Свечки у костра, песенки под гитару, вечернее небо и закаты...для этих детей всё останется в добрых воспоминаниях, в то время как под их ногами творился ад. Ведь кто-то найдёт это место. Заброшенный лагерь, подземные ходы. Но истинная история останется лишь на устах тех немногих, кого Генри оставит в живых. Этот день настал. Автобусы с детьми и работниками, что никогда сюда не вернуться, уехал. Остались лишь несколько людей, что пожелали "попрощаться". Хаксли сам пожелал зажечь последние печи, стать тем, на чьей совести будут все эти погибающие, что будут проклинать его имени до скончания их жизни. Всё происходило как-будто во сне. Учёный составил несколько баллонов с кислородом, дабы точно поддерживать горение. Огонь был зажжён, оставалось лишь выйти, закрыв покрепче за собой дверь... — Всё, мы уходим Сказал Генри выйдя из подземных коридоров. Они ещё некоторое время ждали где-то рядом за пределами лагеря, дабы не попасть в обвалы. Раздался громкий шум, взрыв. Были слышны людские голоса. Их дикие последние крики. Шарлотте вжалась в Беннетта, пытаясь не смотреть и не слушать весь этот кашмар. — Хорошо бомбануло! Заключил работник, почёсывая затылок. — Это точно. — подтвердила Флоренс, поглаживая напуганную девочку по голове — Им не долго осталось страдать. Завидую — Эй! — Беннетт поспешил встрепать как следует девушке волосы и встрясти голову, что бы подобные мысли вообще не смели посещать мыслей работницы — Не говори так! А Генри и Феликс лишь смотрели на горящие огни, размышляя о том, как относиться друг к другу дальше. С того разговора в подвале они не упоминали эту тему. Лишь работали на общую цель, дабы замести следы всех этих кошмаров. Отец положил тяжелую руку на плечо сына. — Феликс. Ты носишь фамилию единственной женщины, которую когда либо любил. Я думал над тем, что ты сказал мне тогда в подвале. Мне жаль, что так вышло. Я хочу попытаться стать для тебя человеком, которого тебе было бы не стыдно называть отцом. Наука это не то, что должно приносить страдание кому бы то ни было. Хониккер взглянул в глаза, в которые так боялся смотреть всё это время. Они были пусты, будто уже и не пытали надежду на что-то светлое в недалёком обозримом будущем. И всё же Феликс, всё ещё был ребёнком, которому нужен был кто-то родной и близкий. Доверие не получиться вернуть так просто и быстро по щелчку пальцев. Но мальчику всё же был готов дать папе второй шанс. Он протянул руку для рукопожатия, в знак примирения. — Хорошо. Мы попробуем заново.