Flashback Phenomena

Джон:       Фестиваль, посвящённый второму новолунию, пребывал на пике своего празднования. Люди суетились туда и сюда, создавая невольный каламбур из многочисленных масок, костюмов и одеяний. Облик дракона выполнял диковинный танец, изгибался в причудливых позах, минуя полотна и вывески на радость окружающим. Тем временем, атмосфера непринуждённости преисполнилась петардными выстрелами, и где-то на заднем плане послышался детский смех. То был всецело его год… Тёплый, восходящий, праведный – год Гидеона Крамера, сына Джона и Джилл. Худощавая глистообразная фигура спустилась по служебной лестнице и вывалилась на улицу – прямо туда, где проходил праздник. Очередная порция никотина ворвалась в отравленное гнилое тело, обладатель коего устремился к ближайшей лавке и совершил непоправимое – воровство. Погрузившись в уродство своего существования, Сессил не заметил мужчины, следовавшего за ним по пятам. Мужчины, чьи пальцы сжали марлевую ткань, предварительно смочив её хлороформом. Мужчины, чья супруга так старательно лечила Адамса от наркотической зависимости. Мужчины, чей ребёнок так и не появился Маска свиньи накрыла бородатое неухоженное лицо и… — Почему у тебя снимок Сессила?!       похоᴘони всᴇ свои сᴇкᴘᴇты во мнᴇ,       уйди вмᴇстᴇ с нᴇвинностью… Джон слышит шаги. Лёгкие, несколько скованные, но он их слышит, хоть и сопротивляется шуму до самого конца. Зачем она пришла? Ради чего? Разве не понимает, чем чреваты подобные визиты? Мужская рука ложится поверх женской пясти. Движение кажется грубым и несколько жёстким, однако оно не сравнится с возможным уроном от увиденного. Джилл не должна лицезреть устройства, спрятанного под плотной материей. Не должна. Потому архитектор, несмотря на оказанное противодействие, уводит бывшую супругу, защищает её, отвлекая прочь. — Я сказал ему не воспринимать жизнь как должное, – голос Крамера звучит необычайно тихо; с проникновенной хрипотой въедается он в самые недра родной души, что стоит сейчас напротив и так жаждет услышать совершенно иной ответ. Но ответа нет. Вместо этого Джон беспристрастно смотрит на сложенную пополам газету, а затем и на снимок своего первого испытуемого, и очередные картины всплывают в измученной, вязкой памяти. Инженер помнит всё, помнит до мельчайших подробностей, а эта смертоносная неизлечимая опухоль добавляет воспоминаниям исключительной болезненности, тошноты. 　　ᴇсли любишь мᴇня, 　　убᴇги пᴇᴘᴇд тᴇм, кᴀк я об этом yзнᴀю… Изрыгнув ком ярости и неконтролируемой агрессии, Сессил Адамс пришёл в себя. Кровь заструилась по его рукам, орошая бетонный пол жирными каплями, будто некто неуклюжий разлил ёмкость с чернилами. Наркоман рычал, скалился и ругался, обвиняя в случившемся весь мир, проклиная каждого, кроме себя самого. — Это ты сделал со мной! — Нет, это ты сам с собой сделал. — Прошу, дай мне время, чтобы всё объяснить! — Я не могу дать тебе времени. Никто не может. Время – это иллюзия. Скальпель лёг поверх человеческой плоти, вырезая метку зигзаг, а потом… — Что с тобой случилось? 　　я нᴇ зᴀслуживᴀю тᴇбя 　　и дᴀвно ужᴇ ᴘᴀзучился улыбᴀться… Слова… Поверить в них, отнюдь, не так просто. Услышанное буквально проигрывается в обратном направлении: «Случилось. С тобой. Что?». В её взгляде отчётливо читается фраза: «остановись, прекрати, вернись ко мне!», но эта боль – эта душевная карцинома – поглощает Крамера с головой. Да, он болен. Поражён недугом, съедающим его изнутри. Ему отвратительны люди, не ценящие своего счастья. Он устал от тех, кто насмехается над страданиями окружающих. Боже мой, что случилось!? Джон уводит взор вверх; бесшумный выдох слетает с его полуоткрытых губ: — Что со мной случилось? Что со мной случилось?.. – судорожно повторяет архитектор, не в состоянии больше бороться с напором горечи, безумия и тоски. Он хватает монтировку и с силой ударяет ею по стоявшим позади часам. Удар, ещё удар. От напряжения белеют костяшки, а руки немеют от обуявшей их вибрации. Старинный настольный агрегат распадается на множество осколков и деталей. Символ долговечности, трудолюбия и постоянства предаётся забвению. — Не приходи сюда больше, – лязг металла – упавшего на пол инструмента – сопровождает реплику Конструктора, покуда тот в очередной раз обрушивает своё внимание на Джилл Так, – если не ради меня, то сделай это ради себя. 　　остᴀвь мᴇня нᴀᴇдинᴇ… 　　в моᴇм сᴇᴘдцᴇ слишком тᴇмно для нᴇжности.

***

Джилл: «...ради себя...»       Мгновение, что навсегда станет вечностью. Сердце, всё так же замерев, трепещет внутри, а пальцы попросту впиваются в ладони. Если бы сейчас что-либо было в её власти... Если бы знала, чем закончится эта встреча... Если бы стояла чуть ближе... Сколько «если» опадают в пропасть, что пролегала между двумя сейчас. Неужели всё происходит в реальности? Еле-заметное движение головы, а затем фраза, за которую женщина, возможно, получит молчаливый упрёк с его стороны. Только если мужчина хоть как-то смог выплеснуть горечь, разбив то, чем восхищался, то ей подобной роскоши не предоставлено. — Я его тоже потеряла. Осознанности сейчас было больше, чем предостаточно. Очередное движение головой, а во взгляде прорывается всего один вопрос: «Неужели это всё мы?». Мгновение и Джилл, сдерживая до последнего всю бурю эмоций, направляется ко двери, а затем и вовсе скрывается за ней. Как бы и что ни происходило, она не могла позволить ему увидеть её в подобном состоянии. И не потому, что боялась выглядеть слабой. Надломленное и треснутое можно было восстановить. А вот, как быть с тем, что перечёркнуто алым? Солнце не согревало кожу уже слишком много дней, а его лучи прожигали глаза до скрипа зубов. Боль проросла кустарником, колючие иглы которого пронзали всю сущность. Джилл даже не замечала того, как уходила прочь от здания, стены которого держали, словно в заложниках её собственную душу. Как бы ни пытался мужчина оттолкнуть, выходило совершено обратное. Да, формально они были теперь лишь Так и Крамер, вот только, словно издёвкой, окончание одной было началом второго, а имена так созвучны друг с другом. Джилл слишком ярко видела перед своими глазами, как разбиваются часы. Предмет, что был гордостью для него, теперь лежал щепками там, в мастерской, а в ушах так и стоял звон металла. Слёзы оставляют влажные дорожки на коже и практически тут же высыхают. Влаги ещё предостаточно, но женщина берёт себя в руки, а потом попросту направляется прочь от здания. Эмоции в очередной раз запираются под замок, а мир вокруг приобретает блёклость. И лишь сердце продолжает отбивать ритм, известный единственному человеку под этим небом, цвет которого был лишь жалкой пародией оттенка его глаз.