last words of a shooting star

Ночь была холодна, — как и большинство ночей в последнее время, — с завывающим ветром, порывы которого колыхали основания и крону деревьев; и звуками морских приливов, разбивающихся об основание утёса. Между тем луна всё ещё светила ярко, небо затянули редкие облака, однако даже это не добавляло уюта в окружающую обстановку. Кажется, холод абсолютно не волновал ни Дазая, ни Чую: оба лежали на бесплодной земле пустого поля в компании друг друга, вместе с ночным небом, звёздами, и всей вселенной, смотрящей на них сверху вниз. «Посмотри, какие яркие сегодня звёзды», — сказал Дазай с ощутимой тяжестью в голосе. Чуя только протянул что-то невнятное, так тихо, что даже Дазаю было трудно понять. После этого он ничего не сказал. «Не могу поверить, что из всех людей я застрял здесь именно с тобой», — продолжал Дазай, чувствуя давящее желание разбавить тишину, которую Чуя любезно ему предоставил. Он был знаком с громким Чуей, со вспыльчивым Чуей, с яростным Чуей, но не с таким Чуей. Этот Чуя — чужая территория, ведь Чуя не знал, когда заткнуться. А когда такое случалось, это было оглушающе, потому что напрямую означало, что даже такой упрямый и никогда не колеблющийся Чуя тоже сдался. После его заявления тишина зазвенела еще громче, прежде чем Чуя проворчал: «Не думай, что для меня это лучше». «Так маленький чиби всё-таки жив!». «Не надолго», — усмехнулся Чуя, в его голосе была слышна покорность. Он даже не потрудился ответить что-то едкое на издёвки Дазая. Дазай колебался. Конечно, тот был прав. Они застряли на этом пустом поле в сотнях миль от тех, — кого знали, — что могли бы оказать им необходимую помощь; с пулевыми ранениями в животах у обоих. Ни Йосано-сенсей, ни даже Мори не смогли бы успеть вовремя, если бы была возможность с ними связаться. Никто из них не был в состоянии двигаться. Как ни посмотри — ужасная ситуация. «По крайней мере, я наконец-то умру» — неуклюже и немного скомкано произнёс Дазай. И, кажется, Чуя тоже это понял, потому что всё, что получил Дазай на свои слова — очередная недостойная усмешка. «По крайней мере, ты наконец-то умрёшь», — согласился Чуя. «Хотя я всегда был уверен, что буду единственным, кто сможет прикончить твою дерьмовую задницу». «Тебя, похоже, более чем устраивает смерть», — заметил Дазай, проигнорировав вторую часть утверждения. Чуя попытался слабо пожать плечами. Попытался настолько, насколько это было возможно, лёжа на земле. «Теперь не знаю. Я буду скучать по Ане-сан и её чаепитиям. По Акутагаве и нашим с ним спаррингам. Дьявол, да даже по Элис-Чан! Я буду скучать по ним всем, но умирая, наверное, я ожидал этого рано или поздно. Но больше поздно, чем рано, знаешь». Чуя отпустил горький смешок, за которым последовал тоскливый вздох. «Я ведь даже не смогу попробовать то вино, которое недавно привёз из Италии, какая жалость. Отдал за него кругленькую сумму». Дазай засмеялся. Это было так по-Чуиному: думать о вине, находясь на грани смерти. «Не знаю, буду ли по кому скучать», — признался на выдохе. Уголком глаз он заметил, как Чуя вскинул брови. «Даже по своему детективному агентству? А как же тигр?». «Да, наверное, буду». Чуя промурлыкал что-то невнятное вновь. «Ты счастлив там?». «Что?». «Тупой мерзавец. Я спросил, счастлив ли ты там, в своём агентстве». «Я», — Дазай запнулся. Он не ожидал такого вопроса от Чуи. Даже не думал, что того это волнует. «Да. Думаю, я счастлив». «Хорошо», — это была редкая искренняя улыбка на лице Чуи. «Я рад». «Почему ты спрашиваешь?». «Что», — Чуя закатил глаза. «Хочешь сказать, я не должен заботиться о благополучии бывшего партнёра?». На это он промолчал. Только стрекотание цикад и бьющиеся о камни волны дополняли тишину. «Скажи, Чуя», — продолжил Дазай, чтобы прервать образовавшееся молчание, обращаясь к Чуе лицом. «Что тебе, придурок?». «Что, если бы мы были обычными людьми?», — вопрос, который Дазай никогда бы не подумал, что задаст другому человеку. Однако, кажется, это к месту, когда, истекая кровью и потом, оба лежат на земле, а их жизни медленно приближаются к концу. «Что, если бы мы встретились, как обычные люди, вместо того, как получилось на самом деле». «Я не думаю, что мы когда-либо были обычными или могли бы ими стать», — ответил Чуя, разрывая тишину и разворачиваясь лицом к Дазаю. Он говорил правду: они окунулись в жизнь мафии слишком рано, чтобы быть обычными, нормальными людьми; чтобы хоть что-то изменить. «Правда», — согласился Дазай, на его лице появилась ухмылка. Было слишком утомительно притворяться, что они ненавидят друг друга ради всего этого, не тогда, когда любой из них мог исчезнуть с минуту на минуту. «Но», — он продолжил мечтающим голосом, — «Мы были бы вынуждены ходить на одни и те же занятия, и, в конце концов, ты бы подумал, что я не так уж и плох». «Да прям. Я бы подумал, что ты раздражающий в любом случае». «Мы бы стали лучшими друзьями после огромной стычки в школьной столовой». «И всё это спровоцировал ты из-за какой-то глупости», — обозначил Чуя. «Но… Ты правда думаешь, что мы бы стали—». «Уверен», — прервал Дазай. «И мы бы всегда забирались на крышу школы и обедали там». «Да ты бы просто украл мой обед, мудак». «Определённо. Мне нравилась твоя еда». «Может быть я приготовлю для тебя, когда всё это закончится», — в интонации Чуи слышалась задумчивость, будто он и правда верил, что они могли выжить. «Возможно», — поддержал Дазай. Если бы это только могло быть правдой. «Ты бы мог испечь мне крабовый пирог, прямо как очаровательная маленькая домохозяйка», — он приготовился к удару, которого так и не последовало. Вместо этого Чуя продолжил улыбаться, вероятно, немного ошеломленный потерей крови; мечтающий о гипотетической жизни, которую они оба создали по прихоти, пытаясь избежать оглушительной реальности, которая, как оба знали, неминуемо наступит. «Думаю, ты бы состоял в школьном совете», — Чуя продолжил, доказывая, что Дазай прав. «Ты тоже: мы бы снова были партнёрами». «Снова, хах?». «Да, снова. И я бы всегда получал больше шоколада от девчонок на день Святого Валентина», — Дазай хвастался жизнью, которой у него никогда не было и никогда не будет. «Если так», — прохихикал Чуя. «Как ты только мог стать популярнее меня?». «Потому что я отлично выгляжу, слизняк, но тебе никогда этого не понять». Чуя закатил глаза. «Самоуверенный ублюдок». «Потом мы бы вместе окончили школу и поступили в один и тот же университет: ты бы учился на каком-нибудь тупом факультете, как — не знаю, — литературы, и умолял бы делить с тобой комнату—». Чуя рассмеялся куда более громко, перебивая Дазая. «Как насчёт того, что мы бы вместе учились на факультете литературы, дерьма кусок. И скорее наоборот: я отказал бы тебе в сожительстве, но ты бы всегда пробирался в комнату тайком, так что ничего не оставалось, кроме как разрешить тебе остаться». «Мы были бы теми, кто ссорится из-за бессмысленных вещей, вроде: просмотром какого фильма или шоу займёмся на выходных, или что приготовим на ужин». «Да кто бы вообще стал раздувать драку из такого пустяка?», — Чуя в который раз закатил глаза, ленивая улыбка не сходила с его лица. «Ну, мы бы были, как обычные люди», — аргументировал Дазай. «Мне не пришлось бы пробираться в твой пентхаус каждый раз, когда я хотел бы тебя разозлить. Я мог бы просто войти и объявить, что я дома». Чуя выглядел озадаченным таким заявлением, ухмылка медленно исчезала, рыжие пряди распластались по земле, сливаясь с окровавленной грязью. Это напомнило Дазаю одну из их миссий, когда оба, изнурённые до невозможности, растянулись на газоне так же: различие было лишь в том, что кровь на их одежде, коже и рядом с ними принадлежала не им. Они тогда уснули там, а когда он проснулся, Чуя был заключён в его объятия. Тогда и даже сейчас Чуя выглядел восхитительно: лунный свет подчёркивал его лучшие черты, заставляя глаза блистать ещё ярче; даже если на его лице были синяки и кровь, даже если этот Чуя выглядел намного хуже, чем Чуя много лет назад. Это не имело значения, потому что Чуя выглядел, как бог — он есть бог — несмотря ни на что. «Дома, хах?», — прошептал он. «Мне нравится, как это звучит». «Могу я поцеловать тебя?» — спросил Дазай, импульсивный, задыхающийся и страдающий, не думая о последствиях, — как он всегда делал, — потянул свои дрожащие руки к Чуиному лицу. Глаза Чуи чуть расширились, — и Дазай не знает, была ли это луна или его воображение, но они сияли ярче, чем все звезды на ночном небе, — прежде чем он отвернулся от Дазая и рассмеялся. Смех звенел в темноте бесконечно, полный подлинного веселья. Дазай уже успел почувствовать себя глупым, из-за того, что вообще задал этот вопрос, однако, Чуя прекратил, затаив дыхание, и ответил простое «Да, тупица». Возможно, это был самый ужасный первый поцелуй в истории первых поцелуев. Чуя был на вкус как кровь, грязь и приближающаяся смерть, и всё же он заставил Дазая почувствовать себя куда более живым, чем это вообще было возможно. Они отстранились друг от друга, хватая ртами воздух, оба неспособные больше двигаться из-за отсутствия энергии. «После всех твоих попыток двойного самоубийства, думаю, это оно и есть, хах», — произнёс Чуя с эфемерной, но довольной улыбкой на лице; рука потянулась к зияющим ранам на груди, голова склонилась на плечо Дазая. «Полагаю. Я хочу поцеловать тебя ещё раз», — вздохнул Дазай, повторяя движения рук Чуи на собственных ранах. «Возможно позже, сейчас я слишком устал», — промурлыкал Чуя, его другая рука слабо потянулась к руке Дазая. Руки Чуи были всё ещё мягкие, даже с грязью и царапинами, покрывающими их; и если бы Дазай проигнорировал липкую и засохшую кровь на их телах, проигнорировал бы Чуено дыхание, ставшее более редким, чем раньше; проигнорировал бы факт, что они оба умирают, то они могли быть нормальными людьми на их первом свидании после того, как впервые поцеловались, ждущие первых лучей солнца. Вместе. Это было моментом, когда Дазай осознал, что он на самом деле не хочет умирать. Не сейчас; не с Чуей, умирающим рядом. Сожаление бурлило в груди. Он хотел поцеловать Чую ещё раз, с большим напором, серьёзнее. Хотел устроить им свидание в самых потаённых уголках города, о которых знал только он. Хотел пойти на свидание с Чуей в какой-нибудь клуб игровых автоматов, — в тот же самый, как когда им было по пятнадцать, когда они впервые встретились, — и, возможно, он даже намеренно позволил бы Чуе выиграть несколько игр. Он хотел шикарных романтических ужинов в пентхаусе Чуи, который Дазай всегда называл уродливым, но на самом деле это было не так, потому что у Чуи действительно был хороший вкус. Он хотел видеть, как Чуя морщит нос и напевает глупые песни о любви всякий раз, когда готовит. Хотел бы узнать, сохранился ли у Чуи тот уродливый собачий фартук, который он подарил ему на семнадцатилетие; хотел бы состариться вместе с Чуей, взглянуть на процветающую Йокогаму вместе. Он хотел... «Знаешь», — прошептал Чуя, вырывая его из мыслей. «Я тут кое о чём подумал». «О чём?». Чуя не ответил, сердце Дазая в панике пропустило несколько ударов. Чуя не мог умереть, не сейчас, он всегда был сильным и предполагалось, что первым уйдёт Дазай— «Послушай», — Чуя продолжил, будто он и не пугал Дазая до полусмерти — тот почувствовал, что снова может дышать: понимая, что у него ещё есть несколько минут, чтобы провести их с человеком, ради которого он жил. «Если бы ты предложил мне бежать вместе с тобой тогда, четыре года назад, как думаешь, каков был бы мой ответ?». Это не то, чего Дазай ожидал, но во взгляде и голосе Чуи читалась мольба, и если он хотел честный ответ, то Дазай не хотел больше врать никому, особенно Чуе. «Думаю, ты бы отказался». Чуя хотел правды — он её получил. Это правда имело смысл: многие знают, как сильно Чуя ненавидел Дазая все те четыре года. Чуя рассмеялся, намного нежнее и хрипее, чем ранее. «Нет, мне кажется… Я думаю, я бы согласился. Как странно, знаешь. Я так сильно ненавидел тебя тогда, но всё равно, кажется, ответил бы ”да”». Такое мягкое — «Почему?», — сорвалось с губ Дазая, не давая возможности обдумать прежде. По краткому «О» со стороны Чуи можно было понять, что он тоже этого не ожидал. «Не знаю», — признался Чуя, играясь с пальцами Дазая. «Возможно, я просто хотел бы впервые сделать что-то для себя, а не какое-либо очередное дерьмо для других. У меня вообще никогда в жизни не было выбора», — последовал очередной свистящий звук из грудной клетки, после чего он продолжил – «Или я просто всегда был тупым». «Понятно. Как тогда насчёт этого?», — импульсивно предложил Дазай, нежно убирая пальцы из Чуиной хватки. Чуя приподнял голову, дабы взглянуть на Дазая в вопросительном жесте. «Хочешь сбежать вместе?», — закончил он, протягивая ту же руку, что и Чуя, чтобы вновь переплести их. Чуя лишь тихо вздохнул, откинув голову обратно на плечо Дазая, и схватил протянутую руку. «Как будто когда-либо был выбор, чёртова скумбрия». «Это “да”?». «Очевидно, придурок». «Тогда куда ты хочешь отправиться?». «Я никогда не был в Греции», — изложил Чуя, будто они и правда просто обдумывали план побега. Забавно понимать, что они смогли найти примирение в последние минуты жизни. «Слышал, там отличные вина и кофе. А ты?». «Тогда я отвезу тебя в Грецию», — ответил Дазай дрожащим голосом: эмоции, которые он не испытывал после смерти Одасаку, разрывали грудную клетку. «Я отвезу тебя в Грецию прямо сейчас, и куда бы ты ни отправился, я буду следовать за тобой. Я буду следовать за тобой везде и всюду». «Обещаешь?». «Конечно». Чуины глаза закрылись, он снова тяжело вздохнул. «Обещаешь никогда не покидать меня?». «Я клянусь», — прошептал Дазай в рыжие волосы. «Клянусь всем своим существом больше никогда не уходить». «Я запомню это, чёртов Дазай». «Не уходи», — сорвалось с его губ бесполезно жаждуще. Для него всегда было так: гоняться за чем-то, чего он никогда не мог достичь, будь то смерть — как иронично, учитывая, что он умирал в этот момент — или Одасаку, а теперь и Чуя. Дазай всегда думал, что Чуя недосягаем: всегда слишком высоко, чтобы достать; поэтому он не пытался, всегда скрывался вокруг, полный интереса и без малейшей решимости. Но теперь… Теперь для этого было немного слишком поздно. «Я ещё здесь, не волнуйся, глупый». Но это прозвучало настолько слабо и нечётко даже для его собственных ушей, как будто Чуя знал, что уйдёт слишком скоро. «Обнимешь меня?», — прошептал Чуя, мерцая глазами. «Пока я не ушёл», — осталось невысказанным. Это был самый уязвимый Дазай, которого он когда-либо видел, и его сердце упало. «Конечно», — Дазай прошептал в ответ, стараясь изо всех сил заключить Чую в объятия своими дрожащими руками — отдалённо напоминает их совместную миссию давным-давно. Отчаяние никогда не было ему к лицу, потому что Дазай не был тем, кто когда-либо отчаивался. Не был тем, кто умолял. Но сейчас он бы сотню раз помолился богу, чтобы тот мог предоставить им немного больше времени, будь то лишняя минута или несколько лишних лет. «Я всегда буду говорить тебе "да". Отныне и навсегда». Слёз не было. У людей, подобных им, никогда не было слез: они всегда знали, что умрут рано или поздно. «Но не так», — подумал про себя Дазай. Только не так. Предполагалось, что Чуя непобедим, но даже у самых сильных людей есть слабости: Дазай принадлежал Чуе, а Чуя принадлежал Дазаю. Они лежали на мягкой траве вместе, ничего друг другу не говоря, потому что на самом деле было нечего; только тихое дыхание другого взаимно успокаивало. Дазай старался игнорировать, насколько затрудненными стали вдохи и выдохи Чуи. «Осаму», — больше было похоже на невнятное бормотание, но Дазай, отчётливо услышав своё имя, повернул голову к Чуе. Никто не звал его «Осаму» до этого, ни Мори, ни Одасаку — никто. Он не испытывал никаких тёплых чувств к своему имени, но когда услышал, как хорошо оно звучит в исполнении Чуи, захотел слышать чаще. «Что, Чуя?». «Ничего. Я просто хотел сказать… Хотел сказать, что люблю тебя, прежде чем уйду. Ты первый человек, которому я признаюсь в этом. Цени». «Я», — Дазай сомневался, хотя не должен был. «Я тоже люблю тебя. И всегда буду любить. Я люблю тебя, как небо любит морскую гладь; люблю тебя, как звёзды любят луну и другие планеты; и я люблю тебя, как ты любишь меня. Я буду помнить это до конца своих дней, глубоко в своём сердце, даже если ты никогда этого не увидишь. Ты просто должен мне верить». «До конца своих дней, хах? Я рад», — довольно и мягко улыбнулся Чуя. «И буду верить, что ты найдёшь меня в следующей жизни», — больше как требование, чем вопрос, и Дазай был готов рассмеяться, если бы в тот момент ему не хотелось задохнуться от непреодолимой боли в груди. «Найду, Чуя, обязательно найду. Я уже говорил раньше, обещал никогда не оставлять тебя, правда?». Дазай сказал «Найду», потому что такова человеческая природа: люди живут и переживают заново, умирают и перерождаются вновь, создают воспоминания и строят общества. Дазай сказал «Найду», потому что какая-то его часть желает, чтобы в следующей жизни они оба родились людьми — не богами и не демонами, а по-настоящему чисто человеческими. Дазай сказал «Найду», потому что только тогда они смогут воплотить свои мечты в жизнь, как планировали. Дазай сказал «Найду», потому что впервые за всю свою жизнь он не знал, каков будет результат. Он боялся того, что должно произойти. Чуя фыркнул, его глаза всё ещё блестели с той же интенсивностью, которую он полюбил, даже находясь в руках смерти. Может быть, это всё Арахабаки, а может, сам Чуя, такой враждебный при любых условиях. Или дело просто в их любовных разговорах, но и это не так уж и плохо. «Опять же, я запомнил», — было произнесено едва ли шёпотом, но Дазай услышал всё чётко и ясно: для него слова отразились по всему пустому полю и в нём самом. «Дождись меня», — умолял Дазай. «В нашей следующей жизни». «Обязательно. Если только смогу тебя узнать». «И я тебя». После этих слов Чуины глаза медленно закрылись, рука обмякла в руке Дазая; но лёгкая умиротворенная улыбка, всё ещё присутствующая на его лице, будто компенсировала это гротескным способом. Независимо от того, как сильно Дазай хотел бы верить, что Чуя просто спал, глубоко внутри он знал, что на этот раз Чуя не собирался просыпаться. Однако это больше не имело значения, ведь Чуя жил в другом месте, которое ему вскоре пришлось бы обнаружить. На самом деле, они откроют его вместе, потому что именно так поступают партнёры. «Взгляни, Чуя», — Дазай не обращался к кому-то конкретному, — всех, кто был ему действительно дорог, уже нет в живых — рот прижался к волосам Чуи, пытаясь вдохнуть его запах в последний раз, прежде чем он тоже наконец уйдёт; картинка мира расплывалась в глазах. Солнце только начинало всходить, окрашивая небо в прекрасный лавандовый цвет с вкраплениями нежно-розового и голубого; и покрывая весь мир приятным золотым блеском. Начинался новый день. «Посмотри, какой красивый и полный жизни восход солнца. Но я думаю, что ты более оживлённый, учитывая то, как ты всё время радуешься жизни. И я определенно уверен, что ты красивее». И Дазай Осаму, вздохнув последний раз, прошептал: «Я отвезу тебя в Грецию, Чуя. Пообещал же, да? Только прошу, умоляю тебя, дождись».