тебя хоть там любят

— У тебя царапина! — Наньгун Сы, вечно собранный охотничий пёс, при виде крови на её ноге неизменно теряется. От волнения он забавно губу закусывает и машет рукой, словно щедрый господин. — Я сейчас пошлю кого-нибудь за лекарем, а ты пока садись. Если хочешь, обопрись на меня. Так легче. «Мне вовсе не больно, молодой господин», — думает Е Ванси и сама поражается тому, с какой мягкостью это звучит в её голове: «Незачем беспокоиться». Но Сун Цютун только распаляет искру волнения в груди Наньгун Сы, лезет ловкими пальцами к нему за шиворот и ведёт подушечками по кадыку. Почти незаметно. Почти случайность. Наньгун Сы тяжело сглатывает. Сун Цютун не реагирует, заводит руки дальше и вешается на крепкую шею. Носом утыкается куда-то в плечо, дышит его терпким запахом, может коснуться губами, может… Ей всё дозволено. Она поджимает раненую лодыжку и тянет будто обижено: — Мне больно, молодой господин… может, пожалеете меня? Наньгун Сы осторожно, почти опасливо кладёт широкую ладонь между лопаток и не смеет даже на милиметр сдвинуть. Е Ванси ещё несколько минут смотрит на эту невесомую нежность, на долгожданную близость и резко разворачивается. Вывихнутое несколько дней назад плечо всё ещё болезненно ноет.

***

— Куда ты так спешишь? Не уходи без меня, ты же потеряешься! — у Наньгун Сы голос звучный, легко узнаваемый, — холодная вода и яркое пламя свечи, — и у Е Ванси по шее невольно бегут мурашки. Она по привычке перепроверяет воротник, подтягивает его до самого подбородка и думает: «Совсем как в детстве: всё знает лучше всех». На губах, кажется, блуждает глупая улыбка. Е Ванси замечает её слишком поздно, когда уже виден ряд белых зубов, поэтому попросту прикрывает рот ладонью и опускает голову. Глупость. — А-Сун, вернись! — А ты догони! — вдруг заливисто смеётся Сун Цютун и скрывается за первым же толстым деревом. Подол её ханьфу крыльями бабочки взмывает над сочной зеленью, сливается узорами с цветочным ковром охотничьих угодий, и она, свободная и яркая, на этих крыльях мчит всё дальше. Только улыбка жжётся фальшью. Весь образ — просто приманка, но Е Ванси поняла это слишком поздно. Наньгун Сы не видит и не верит, срывается с места и хватает Сун Цютун за длинный рукав. Тихий вскрик, всплеск руками, потеря равновесия — и она удобно устраивается на широкой сильной груди. Е Ванси не ревнует. Е Ванси только думает — боги, если бы Сун Цютун любила его так же сильно, как притворяется, всё было бы хорошо. Она уходит неслышно, как и появляется каждый раз за их спинами. В другой части леса лучше идёт охота.

***

— Я люблю тебя. От этого шёпота внутри жар почти болезненный расползается. Слова похожи на воск — тягучие, мягкие, сказаны невинным шёпотом, но в полной тишине всё равно слышно отчётливо даже каждый вздох. От этого всю комнату наполняет неловкость и суета: рукой тут же нужно поправить ярко-красный полог, задержать дыхание, замереть, прежде чем положить широкую ладонь на маленькое приоткрытое плечо. А ей бы каждое невысказанное слово с губ сцеловать, почувствовать прикосновение горячей кожи, лоб ко лбу, и заглянуть в прикрытые длинными ресницами глаза. Ей бы… — Я люблю тебя, Сун Цютун. Е Ванси так сильно сжимает пальцы, что собственное запястье почти хрустит в её руке. Не помогает. Завтра снова это видение перед глазами встанет, снова бросит в жар, мурашки пробегут по спине, а она будет стоять у окна, чуть покачиваясь, и представлять, что всё подарено ей. Что ей и взгляд, и улыбка, и нежность, которой в её жизни было так мало. Ничто не поможет. Она с самого детства отравлена. Ногти оставляют заметные следы на запястье. Если с молодой госпожой Наньгун Сы и правда счастлив, то почему ради неё жизнь должна идти иначе?