Нажимай педаль нежнее

В концертном зале пока ещё очень шумно, потому что зрителей начали запускать всего десять минут назад и они до сих пор мечутся между кресел в поисках своего места. Глупо, потому что это всего лишь экзамен соседней музыкальной школы и никаких мест здесь ни у кого нет. Но маленький Антон всё равно волнуется, поправляя красивую фиолетовую бабочку на своей маленькой шее. Анна Владимировна подзывает своих воспитанников к себе ближе, чтобы дать им последние наставления, и вскользь между упоминаниями техник и повторениями очерёдности просит малышей не переживать. Её просьбы не помогают, потому что Антон чувствует, как ладошки сильно потеют, а лицо покрывается красными пятнами. Он должен выходить на сцену третьим, сразу после тринадцатилетней Вики — самой взрослой и самой безразличной к музыке ученицы — и одногодки Стёпы, и от этого легче не становится ни на грамм. Он ещё маленький, чтобы понять, почему они не сдают экзамен в своей родной школе, в зале которой Антон проводит по три часа каждый день, и ему кажется ужасным и прекрасным одновременно, что они, почему-то, размещаются в величественном зале местной филармонии. До начала остаётся семь минут, как громко провозглашает Анна Владимировна, и Антон слышит, как его сердце подскакивает куда-то под горло. Чуть высовываясь из-за широкой кулисы, он видит, что народу на их «концерт» собирается всего ничего. Занятыми оказываются мест тридцать в центре от силы. Но и это не успокаивает, потому что Антон видит свою маму с серебристой блестящей видеокамерой в руках, отца, который зачем-то успокаивающе гладит её по скрытому платьем плечику, и, что самое страшное, пятерых человек в самом первом ряду, раскладывающих перед собой какие-то бумажки, — жюри. — Дети, осталось пять минут, все громко выдохнули и настроились на свои произведения, — даёт последнее наставление Анна Владимировна и кивает Вике. Антон смотрит на девочку, возвышающуюся над ним на добрых тридцать сантиметров, и не видит на её лице совершенно никакого волнения. Она с каменным лицом подтягивает бантики и поправляет клетчатую юбку — даже не стала надевать парадное платье на экзамен. В её глазах никакого уверенного спокойствия, какое бывает у Анны Владимировны, когда она впервые играет произведение, что им предстоит учить, там только скука. И восхищения такое поведение у маленького Антона не вызывает. Ему, может, и хотелось бы перестать дрожать, чтобы руки не потели, становясь неприятно липкими, но он так не может. Ему музыка важна, она у него в широких зелёных глазёнках плещется, под тоненькими пальчиками колет, и если ради этого чувства, которое, будучи маленьким, он характеризует как обычное счастье, приходится настолько сильно переживать — он переживет. Мама говорит, что трудности только укрепляют. Вика выходит к роскошному чёрному роялю гордо, с высоко поднятой головой, кланяется залу, дёргая своими бантиками, красиво садится на высокий стул и ставит на правую педаль ногу. Выглядит очень профессионально, и Антон ещё больше переживает, что после её волшебного исполнения выше тройки он получить не сможет. Однако уже на пятом такте рояль отзывается лажей, и Вика теряется, делая слишком долгую паузу с занесёнными над клавиатурой руками, как если бы странный звук её испугал. Маленький Антон замирает вместе с ней. Начинать заново — нельзя, за это ей сразу понизят оценку. Поэтому, спустя томительные секунды, Вика продолжает с того же места. Однако звук всё ещё нестройный, затянутый, ноты сливаются в один сплошной калейдоскоп плохой мелодии, и Вика, что очень поражает Антона, не заканчивает произведение, убирая ладони на колени. Звучат жидкие аплодисменты. Сонату она почему-то играет без педали, хоть и справляется с ней весьма, но в этюде снова жёстко косячит, задевая в триолях петухов или пропуская ноты. За кулисы Вика возвращается очень сердитая, бурча что-то про «идиотский рояль», и, пока на сцену вылетает бойкий Стёпа, ей приходится выслушивать недовольство Анны Владимировны, разочарованно качающей головой. Но и у Стёпы не выходит чистого выступления. Он часто запинается, раньше положенного отпускает педаль, а на явно необходимом крещендо играет так тихо, что дальше первых рядов наверняка и не разобрать. — Да это всё рояль, Анна Владимировна! — последнее, что слышит Антон перед тем, как взрослая тётечка из жюри называет его имя и фамилию. Он каменеет, теряя всякую плавность движений, выходит на центр сцены роботом, кивает так резко, что голова едва не отваливается, и идёт к роялю, игриво подмигивающему отблесками ламп. У них не настоящий концерт, поэтому в зрительном зале свет не выключают. И это ужасно, потому что от масштабов Антон ссутуливается, скукоживается гусеничкой весь и уже хочет сбежать отсюда подальше. Он видит, как мама поднимает повыше видеокамеру, как отец показывает ему, что нужно распрямиться, как жюри чёркают что-то в своих бумажках, наверняка уже сейчас записывая все его косяки. Путь до сидения кажется ему переходом через пустыню: так долго он по сцене никогда ещё не ходил, даже когда им разрешали побеситься на ней в перерыве урока хорового пения. Антон усаживается, с ужасом осознавая, что установленная высота стула для него слишком большая. И он бы плюнул на это, но до педали не дотянуться, и выглядит со стороны смешно, а ещё Анна Владимировна не раз говорила, что двигать, дёргать, переставлять, подкручивать стул на самом экзамене — нормально, это тоже его инструмент, и он не должен опасаться реакции на это. И Антону требуется вся его сила воли, чтобы слезть обратно и подкрутить рычажок сидения, опуская его на несколько сантиметров пониже. Сердце хватает в тиски. Он выдыхает громко, смотря на угольно-чёрные и белоснежные клавиши так, будто видит их впервые в жизни, и не может заставить себя начать играть свой менуэт. — Можешь приступать, Антон, — раздаётся голос той же дамы, что вызывает по именам учеников, и мальчику приходится взять себя в руки. В конце концов, это уже пятый его академический концерт, и он не плакса, готовая убежать со сцены от страха. Он — музыкант. И он сыграет три своих произведения так, что мама будет им гордиться. Вспоминая вступление своего менуэта, Антон уверенно ставит пальчики левой руки на трезвучие и начинает. Он едва не зажмуривается, переживая о том, что вот сейчас случится что-то плохое: клавиша западёт, педаль заглохнет или он пропустит тот дурацкий терцквартаккорд в середине. Но ничего не происходит, и он скользит пальцами по бело-чёрной клавиатуре, ставит акценты, где нужно, и ни разу не сбивается с намеченного в самом начале аллегро. Этюд играется ещё легче. В голове не успевает проскочить ни одна мысль, потому что Антон прогоняет его так быстро и точно, что под конец даже не остаётся сомнений в собственном успехе. Перед тем как приступить к финальной композиции, Антон боковым зрением снова осматривает зал, выискивая торчащую среди кресел видеокамеру. Он улыбается уголком губ, выпрямляет спину, снова ставит ногу на педаль и больше не сдаёт экзамен — играет для души. «Радость весны» Бониса становится любимой с первых секунд, ещё когда её методично играет Анна Владимировна. Она остаётся любимой, когда Антон первый раз читает её с листа, и до сих пор таковой является, пока Антон сидит на низком стульчике на своём экзамене в филармонии. С первых же нот Антон чувствует, как лёгкость разлетается по залу. Он играет плавно, напрягается весь, когда берёт верхние ноты, концентрируется на правой руке, пока левая ставит заученные аккорды. Его лицо в какой-то момент оказывается близко-близко к клапу, задевает его кончиками волос и слушает, как его же руки творят магию. Рояль ощущается пальцами особенно нежным, его клавиши поддаются легко, отскакивают с лёгкостью от самых кончиков, и звук будто становится больше, ярче, веселее. Антон повторяет одну и ту же последовательность нот в третий раз и через секунду осознаёт, что музыка движется быстрее его пальцев. Он почти паникует, стараясь угнаться за разыгрывающим его роялем, и в этой погоне они добираются до самого конца произведения. Последние два аккорда Антон берёт сам, громко выдыхая от шока. Он встаёт из-за инструмента быстрее, чем нужно, в такой же спешке кланяется и сбегает за кулисы, не забыв со страхом обернуться на проклятый инструмент. *** — Добро пожаловать, Антон Андреевич, — крепко жмёт чужую руку Станислав Владимирович. В этой филармонии Антон не впервые в жизни, но впервые с момента окончания консерватории. Он помнит, что был здесь ещё совсем малышом, сдавал экзамен, вызывая гордость у своей самой первой учительницы, и он снова в восторге от величия, от красоты, от изящности украшений коридоров и огромных дверей, ведущих совсем в другой мир. Как ребёнок, Антон вертит головой, осматривая давно забытые проходы, и старается не отставать от директора оркестра, в который его собирались принять. — А я смогу познакомиться с коллегами уже сегодня? — робко спрашивает он, сжимая в руках папку с документами. Он безмерно волнуется, потому что работа в филармонии, в Москве — огромный шанс, о котором Антон не смел до этого даже думать. Он ведь и не стремится к славе или признанию. Он просто музыкой живёт и дышит, чувствует мир через прикосновения к чёрно-белым клавишам и большего не требует от него. А тут его рекомендуют на освободившееся место пианиста, и всё это как-то слишком нереалистично, потому что кто мог его заметить вообще? Обычный парень, каких на курсе было ещё четырнадцать человек. — Здравствуй, Антон, — из другого коридора к ним выходит среднего возраста мужчина, тощий, опрятный, с уложенными в прическу на правый бок волосами и морщинками в уголках глаз. Мужчина улыбается ему дружелюбно, поправляет свой серый пиджак, накинутый на однотонную футболку, и тоже тянет руку для приветствия. Юноша теряет дар речи под понимающим взглядом Станислава Владимировича и какое-то время жутко тормозит, не шевелясь. Он смотрит на кумира всего своего студенчества и не может ничего, кроме как открывать и закрывать рот. А потом, будто очнувшись, выпаливает сплошным потоком вагон слов сразу: — Господи, Павел Алексеевич, я ваш большой фанат. Вы знаете, — он крепко хватает предложенную руку и без остановки трясет её, — я смотрел все ваши выступления, которые выкладывали в сеть, пока учился в Париже. Это так… мастерски. Вы точно гений, Павел Алексеевич. Я не могу поверить, что буду работать под одной крышей с вами, бок о бок, я просто… Его останавливает похлопывание по плечу от Павла Алексеевича, после которого Антон сразу же затыкается и напрягается всем телом. В неловкой тишине просторного коридора Антон чувствует себя круглым идиотом, стоя перед великим — он не боится этого слова — пианистом. Поджилки трясутся от собственной глупости и проявленного неуважения, а суровый теперь взгляд директора оркестра заставляет думать почему-то о том, что Антон Шастун только что сам себя уволил. Но пока в голове крутятся все возможные ужасные исходы от выговора до отказа с ним работать, Павел Алексеевич смеётся коротким, быстрым смехом, щурит и без того маленькие глаза и снова хлопает парнишку по плечу. — Рад слышать, малец, — отвечает он, перекидывая руку через тонкую шею Антона и уводя его в сторону главного зала. Антон сопротивляться не смеет, меняет курс, оставляя Станислава Владимировича где-то за спиной, и только когда они уже почти доходят до двустворчатой двери, ведущей в зрительный зал, парень вспоминает о документах. — А как же… — он вскидывает руки, сжимающие тонкую чёрную папку, и растерянно смотрит на спокойное лицо Павла Алексеевича. Он, ничуть не смущённый, выхватывает мешающий им уединиться предмет и вертит им над головой, будто кого-то подзывает. — Я заберу, идите на репетицию, — снова оказывается рядом Станислав Владимирович, — а с оркестром, Антон Андреевич, вы познакомитесь позже, если не возражаете. И директор пропадает где-то за очередным поворотом множества коридоров с Антоновыми дипломами и рекомендациями, чтобы оставить пианистов наедине. От близости своего кумира молодое сердце колотится невозможно быстро, и Антон едва вспоминает, что ему нужно дышать, пока они поднимаются к стоящим напротив друг друга роялям. — Садись, — бросает Павел Алексеевич, подбирая брошенную на полу сумку и доставая оттуда кипу неаккуратно сложенных листов. В этой ситуации Антон мало что понимает, но не послушаться не может, поэтому он вдыхает запах лака, пыли и дерева, наслаждаясь одинаковой везде атмосферой пустого зала, привыкает к свету ярких ламп и почти без задержки садится за ближайший рояль, решая не поднимать его крышку. Он проводит пальцами по лакированной поверхности инструмента, открывает себе клавиатуру, трогает переливающиеся чёрным клавиши, спускается на кремово-белые, стараясь прочувствовать их все. Его кольца едва слышно стучат, задевая тонкие щели между каждой клавишей, и он почти обнимает инструмент одними только пальцами, стараясь к нему привыкнуть. Павел Алексеевич заканчивает складывать распечатки партитур и смотрит на Антона с некоторым удивлением, однако несколько секунд ничего не говорит, будто ждёт знака свыше. Юноша внимания не обращает, продолжает изучать рояль мягкими касаниями и ждёт своего задания. Он проводит пальцами по крышке, не находя на ней ни одной частички пыли, и трогает ногой педали. Первая поддаётся ему легко, на вторую приходится нажать сильнее, третья вовсе сдаётся напору только со второй попытки, но в целом инструмент Антону нравится. Он чувствует что-то смутно знакомое, пока касается его, но сам себе объяснить этого чувства не может. Резко мотая головой, чтобы отогнать от себя наваждение, Антон случайно сгоняет мысли не только со своей головы: Павел Алексеевич тоже отмирает, всучая пареньку листы с нотами. — Лучше занимай второй рояль, — наставнически советует он, сгоняя Антона с места, — этот у нас своенравный. Спросить об этом Антон не решается, в конце концов, он ещё слишком зелен, чтобы слушать о местных традициях, суевериях и локальных шутках. Поэтому, так и не сыграв на роскошном инструменте ни одной ноты, Антон пересаживается, готовясь продемонстрировать своему теперь не просто кумиру, а учителю, чего он успел достичь без него. *** Своенравность и привередливость Арсения были с ним ещё до проклятия, поэтому, став своим любимым музыкальным инструментом, он не изменяет себе, разрешая прикасаться только избранным людям. На его памяти играть на красивых клавишах пытались многие бездари, лиц, имён и историй которых Арс знать не может и не хочет, и лишь немногие делали это по-настоящему, с чувством, без пустых технических проигрышей. Таких пианистов Арсений любит, старается ради них звучать лучше, громче, величественнее, лишь бы им понравилось и они вернулись. Но возвращается почти никто. Многие исчезают после трехчасовых концертов, ещё больше — после нескольких радостных произведений, и только один привязывается к его звучанию настолько, что играет уже несколько лет подряд. Руки этого человека Арсений принимает как свои, не брезгует выкрикивать перед ним ноты, прогибать педали, дрожать струнами. Ему нравится в его исполнении почти всё, но больше всего он наслаждается «Испанской рапсодией» Листа, которая вызывает в нём одновременную тревогу, бодрость и спокойствие. Арсений словно оказывается на балу: роскошном, богатом, долгом. В месте, где всё не на месте, где за каждым углом новая тайна, новая история, новая страсть. Когда играют рапсодию, Арсений видит перед собой скачущих дам на низких каблучках, мелко перебирающих ногами, ухоженных кавалеров с прямой спиной и серьёзными намерениями. Он видит буйство красок, круговорот дворцовых коридоров, среди которых снуют богатые господа в дорогих костюмах и ничем не выделяющиеся горничные, затянутые в тот же круговорот, что и остальные. Ничего больше Арсений так не любит, как ощущение горячей страсти, заполняющей его вместо скучного молчания и однообразных этюдиков, которыми разыгрываются все, кому не лень. Любить жизнь Арс учится только после того, как упускает эту возможность. Вынужденный наблюдать за бесконечным её течением, он находит спасение только в виртуозах, дарящих ему надежду на хоть какое-то мироощущение. И достаточно ему всегда даже одного человека, лишь бы понимающего, хорошего. Его последний друг, которого он за незнанием имени называет «маэстро», полностью подходит ему, и в его присутствии никому другому касаться себя он не позволяет. И Арсений считает, что лучше этого у него уже не будет, что он нашёл тот самый «алмаз» в лице гениального маэстро, а потом что-то необъяснимо меняется. И Арсений находит «кого-то ещё». Он чувствует на себе касания не просто пальцев, а ещё и четырех колец, и это новое ощущение едва не заставляет молоточки забить по струнам без разбора. Но тогда Арсений сдерживается, скоро чувствуя, как незнакомые пальцы заменяются привычными уже ладонями маэстро, и он расслабляется на несколько недель, решая забыть о случайном прохожем. Но через много часов в единении Арсений снова чувствует то, что, раньше думал, чувствовать разучился. Незнакомый человек играет на нём медленно-тягучую мелодию, не размениваясь на быстрые этюды для разогрева, и плавно водит по клавишам, отстукивая ими прекрасные ритмы. Ни разу за своё заточение в музыкальном инструменте Арсений не слышит музыку так живо. Он теперь не видит перед собой цветные картинки балов, полей и ресторанов, он там находится, пробуя на вкус свежеприготовленный кофе с молоком, оценивая вычурные шторы на окнах, проникаясь симпатией к новому человеку без лица. По силе нажима пальцев, по едва различимым мозолям, по твёрдости подушечек и жёсткости кожи Арсений определяет в нём мужчину, и почему-то вспоминается ему параллельно ещё кое-кто другой: мальчишка, игравший на нём годами ранее. Заводной, взволнованный, трогающий маленькими потными ладошками его драгоценные клавиши… Совсем ещё крошечный, неумелый, но такой волшебный, пропитанный музыкой насквозь. Настолько вдохновлённый, что его менуэт Арс различает ещё до того, как к нему по-настоящему прикасаются. Тот день, когда его используют два десятка малышей, неудачливых, грубых, безразличных, запоминается Арсению самым ужасным днём в жизни, но тем не менее минуты радости, проведённые за игрой в «догонялки» с одним из них, запоминаются острее. Детская «Радость весны» стоит с тех пор второй в списке любимых Арсением, потому что в ней он правда чувствует себя хорошо: счастливым, свободным, по-детски непосредственным. — Ну вот, а говорили, что ты никому не даёшься, — слышится сквозь туман мягкий голос, и Арсений чувствует касание увешанной кольцами руки к своей крышке. Обладателю баритона на слух не больше тридцати, но Арсения удивляет далеко не это. Он никогда не слышал чужих голосов и был уверен, что никогда уже не сможет услышать. От переизбытка чувств один из молоточков всё-таки соскальзывает на струны, извлекая короткую, противную «ля», и Арсений тут же корит себя за это, надеясь, что не напугал собой загадочный Баритон. И, оказывается, не пугает, потому что ощущение металла на клавишах возвращается уже на следующий день, и днём позже, и весь следующий месяц по несколько часов, на долгие-долгие репетиции. Удивительно, но новые руки никогда не играют на нём без предупреждения. Баритон всегда сначала трогает, задевая три октавы сразу, ребячески разыгрывается детскими интервалами и только потом приступает к своим произведениям. Программа Баритона совсем не отличается от того, что обычно играет Маэстро, но он делает всё гораздо осмысленней, как будто эти самые мелодии, эти простые сочетания нот — самое главное, что существует в его жизни. И он нежничает, будто знает, что внутри громоздкого чёрного рояля заключён ранимый, эмоциональный Арсений, на которого даже дышать нужно осторожно. Но он этого точно не знает, и это ещё сильнее топит Арса в необъяснимых чувствах к нему. — Какой кошмар, — разочарованно произносит Баритон, в третий раз сбиваясь с нужного темпа. Его тяжелый вздох отдаётся эхом по репетиционному залу, акустика которого значительно отличается от концертного, и Арсений чувствует тяжесть на сердце оттого, что не может ему помочь. — Я не могу завалить всё на первом же концерте, — ощущение рук на мгновение пропадает, но скоро они снова начинают медленно перебирать клавиши, наращивая темп, — давай, Антон, соберись. На мгновение Арсений теряет контроль от звучания чужого имени, и соль соскакивает на соль бемоль, заставляя Баритон рычать в отчаянии сквозь зубы. Он сидит за роялем неотрывно уже седьмой час. Арс чувствует, как подрагивают от напряжения его пальцы, слышит, как пересыхает горло, заставляя голос троить, он чувствует, что ступня на педали немеет, нажимая едва-едва, и Арсу по-настоящему жалко Антона, который слишком волнуется перед первым выходом на сцену в составе оркестра. Хотелось бы суметь оказать ему реальную поддержку, но Арс может только подарить ему неосязаемое тепло. Он ждёт, пока Антон уберёт руки на колени, чтобы начать игру сначала, и сам начинает вместо него. Молоточки бьют по струнам с хирургической точностью, педаль ритмично опускается на каждый такт, и клавиши ложатся красивыми сочетаниями, извлекая великолепные звуки даже с закрытой наглухо крышкой. Реакции Антона узнать не удаётся, потому что тот его больше не касается, не играет и ничего не говорит. Он будто испаряется в одно мгновение, развеваясь прозрачным видением в неживой жизни Арса, и избегает его. В то, что он снова остаётся один, Арсений верить не хочет, но ему приходится, потому что два долгих месяца подряд он чувствует на себе только пальцы Маэстро. Они не приносят ему больше того удовлетворения, не будоражат кровь, и у него не находится сил стараться. В том, что он скучает по звенящим кольцам и красивому голосу, Арсений признаётся сразу. Он капризничает, расстраивается по поводу и без, издаёт злые, внезапные звуки, хлопает крышкой, когда этого совсем никто не ждёт, и не даёт нажимать на педали. Его расстройство доходит до того, что его перестает трогать даже Маэстро, до этого решительный и беспристрастный всегда. С этого момента акустики большого зала Арсений не слышит, стоя нетронутым в маленькой репетиционной. Он привыкает к своему Баритону, проникается им, влюбляется, и ему не хочется совсем отпускать того от себя, поэтому он, как ревнивая скучающая девица, привлекает к себе как можно больше внимания. Но без толку. Антон не возвращается к нему во время ярых истерик, не трогает успокаивающе, когда он начинает фонить, и рядом с ним почти не разговаривает. Только короткие пофыркивания и смешки помогают Арсению быть уверенным в том, что он где-то рядом, хотя разыгрываться на нём Баритон всё ещё явно не хочет. Игра затягивается между ними до тех пор, пока однажды Антон не начинает играть на нём без предупреждения. Это неожиданно настолько, что Арсений теряется, не сразу узнавая свой Баритон. Пальцы скачут по клавишам, и всё, что помогает растерянному роялю отличить его от остальных, — едва различимый тонкий шрам на среднем пальце. Это помогает успокоиться, и Арс не рыпается, снова стараясь для одного лишь Антона, выдавая самый прекрасный и чистый звук, на который только способен рояль, и, когда они заканчивают играть «Патетическую сонату», он слышит облегчённый вздох, и его клавиш едва не касаются губами. — Я не дам им забрать тебя, — шепчет над ним Антон, и в сердце Арсения тревога поселяется на секунду. Подумать только, он из-за своих капризов едва не потерял свой Баритон навсегда. Что было бы, если списали бы с театра? Картинки собственной судьбы, приправленные ужасами, в которых Арсений вздувается где-нибудь на свалке под дождём, его лак трескается, а ножку отламывают какие-нибудь вандалы, заставляют пугаться не на шутку. Но страх уходит, и мир снова ощущается полнее, когда Антон не исчезает, доигрывая мелодию, а продолжает медленно водить пальцами по малой и первой октаве. Арсений плавится под его пальцами, надеясь и мечтая больше никогда не терять из виду свой Баритон. И он борется между желанием оставить их хлипкую, едва наладившуюся связь такой и стремлением выразить чувства. В этот раз Арсений молчит. Они снова работают вместе: выдают умопомрачительные сочетания нот, наверняка заставляют людей рукоплескать и чувствуют — как будто Антон тоже особенный — каждое движение друг друга. Арсений плавает в музыке, как в тёплом океане, дышит свежим воздухом, наслаждается пением птиц. Он гуляет по своей собственной, созданной Антоном специально для него сказке, и уже не так ненавидит своё проклятье. А потом, в один из дней, когда Арсения оставляют на ночь в главном концертном зале, Антон приходит к нему совершенно неожиданно поздней ночью и вместо того, чтобы отрабатывать бесконечно программу концерта, начинает играть на нём ту самую дурацкую «Радость весны». Только теперь Арсений вспоминает, что у его Баритона тоже ладошки потеют иногда, прямо как у того мальчишки, а ещё что от них обоих с самого начала веет теплом. Арс не может поверить этому невероятному совпадению и по инерции играет произведение вместе с ним, опять проникаясь этим детским, банальным счастьем, от которого хочется кричать. И он бы заплакал сейчас, если бы не был заключён в музыкальном инструменте. Но вместо этого Арсений выжимает последние два аккорда вместе с Антоном, непривычно чувствуя подступающее ощущение захватывающей влюблённости, и, не думая, вытягивается всем своим естеством вперёд. Он не знает зачем, не знает куда, не знает, почему ему позволяют выбраться. Когда он открывает влажные, красные глаза, он видит перед собой испуганно сжимающего губы парня с круглыми зелёными глазами, родинкой на самом кончике носа и оттопыренными немного в стороны большими ушами. Тот касается увешанной кольцами рукой своего рта, к которому секунду назад прикоснулись чужие губы, и не может понять, что только что случилось. — Привет, Антон, — безошибочно узнаёт его Арсений, глотая застрявший в горле камень, и выдавливает из себя слишком эмоциональное, давно сидящее внутри, — спасибо. Он неотрывно следит за одеревеневшим Антоном, смотрит, как он моргает несколько раз, щипает себя за оба плеча сразу, а потом вскакивает на своём месте, хватая Арсения за предплечье. Он поверить не может в то, что только что произошло, как и сам Арс, но что-то заставляет его оставаться на месте и не бросать свой дорогой рояль стоять в зале одному. — Привет… — кое-как выговаривает он, трогая Арсения за лицо, жёсткие волосы, плечи, тугой ремень, идеальную белую рубашку, пиджак, бабочку. Трогает везде, где только может дотянуться. Антон изучает возникшего перед ним человека и почему-то совсем не испытывает страх. Первый шок проходит быстрее, чем ожидается, и теперь остаётся только наблюдать за совершенно глупой, расплывающейся улыбкой своего рояля, позволяющего щупать себя абсолютно везде. — Я так рад видеть тебя, Баритон, — выдыхает Арс, когда чужие губы оказываются прямо напротив, и тянет пианиста в свои крепкие, как его уродившаяся влюбленность, объятия.