Не гляди на меня с упрёком

Однообразные многоэтажки убивают. Искусные убийцы, даже не понять, вышел ты из своего района или это всё же твои окна. Не важно, он не советский разведчик – ошибётся, током не ударит. Это пугает. Тошнит. Хочется сбежать. Но куда: назад в картонный блок, где ждут знакомые или нет, которым известно о тебе, слышно всё или дальше, за пределы? Ответ очевиден. Кажется, пределы, границы этой ловушки, бегут вместе с ним. Болеет Серёжа, не может долго бежать. Назад скоро вернётся. Но пока не жалеет он себя, не успокоит нервы – только мелкий, реденькой сединой на волосы-улицы падает снежок. На переулки, в самые корни, сыплет. Густеет, смелеет снежок, скрыть грязь хочет. Первый раз падает. Не верится Сереженьке, что плохое что-то случится. Первый снег под ногами поскрипывает, но тут, у ляповатой вывески, его уже успели втоптать. Странное дело, обещал себе не пить, но ноги сами! Сами за пределы ведут, не слушают совсем. Знают родные, проклятые, чем за свободу платить нужно. Тело покорить легко, но разум нет – там однообразным убийцам не достать его. Не тут Сереженька, не в начале он зимы, не в пьяном воздухе – не в баре. Далёко Серёжа, далёко. А бар хороший. Молодцы ноги, не растеряли хватку! Высокий белый потолок с позолоченными узорами по краях, и люстрой огромной. Вся она в висюльках, переливается, точно перевернутая Новогодняя ёлка. Окна – полузакрытые глаза под веками-шторами. И шторы плотные такие, не подожжешь. Стены под старину зделаны: безвкусно, но под этот интерьер пойдёт. Несколько столиков, плотных деревяных, под них задвинутые кресла по-царски большие. Красивые кресла, но чертовски неудобные! Поэтому, имея вероятно горький опыт, Серёжа за стойкой сидит, спиной к этой мишуре. Стойка тоже деревянная, нежно отполированная, без единой засечки. Приятно по ней станчик цокает. Хорош здесь алкоголь, приятно Сереженьке здесь, хоть он и далеко-далеко. Не видит он столика за спиной, не видит и кресла. А в кресле тень сидит. Вроде и не чёрная во всё, как не тень! На него поглядывает. Светлая она, светлей самого Сереженьки – может кажется всё это? Нету тени или есть? Светится тень, манит, зовёт пугающе так – но сладко это, сладко от чего-то! Совсем не так, как те, что в квартире чёрным блестят. Не видит Серёжа её, но знает, что хочет она что-то от него. За ним пришла – но сладко это, сладко! Ждёт он, когда же подойдёт? С собой заберёт или так, проиграется и бросит? Пьёт Сереженька. Хоть сладко, но бежать всё равно хочется. Убежит, успеет. – Эй, балалаеч... тоесть Серёжа! Как проживаете? Как, зарубеж не восхитил? – смеётся тень, не пьяная она. И судя по всему, ещё Владимиром зовётся. – Чего вам, а Маяковский? – только сейчас Серёжа замечает, что в углу комнаты стоит фортепианно. И на нём кто-то упорно вытанцевывает марш. Сильно бьёт по клавишам, гудят разговоры в вечерней пьянке молодёжи, бармен что-то кричит только пришедшим – вернулся Сереженька. Близко он теперь, тут он сидит. Это угнетает. Все-таки не успел. Догнали его, бедного, вот теперь кричать приходится. А Маяковский, чертов заговорщик, лыбится. Рядом присаживается, к Серёже ближе подвигается, бледнеет немного. Задумчиво теперь глядит. Не пьёт, но дымит как паровоз. Странно это. – Плоховато, Есенин, вы смотритесь. Глядишь, через два понедельника и умерашкой станите! Опят пьёте, сальная вы голова? И я пить хочу. Но не пьётся мне. Знаете, может поделиться умением? Тоже пить буду, возле вас сидеть, – Маяковский рукой к бутылке грузинского тянется. С упрёком раньше смотрел, а теперь научить просит! – Стихи у вас грустные пошли. Так и тошнотой отдают. Блевотина одна. Хоть красивая, яркая такая, неповторимо новая и живая – тошнотворная! Пошлая невиновность! Страдать хотите? Глупо это, Серёжа. Лучшое из страданий уже описали и без нас – незачем в эту степень лесть! Одну блевотину так и напишешь. Кладёт Маяковский в рот вторую папиросу – две курит. Молчит и пьёт. Вино грузинское он любит, а Есенину нечего сказать. Может и глупо, и тошно от его стихов, и бездарно, но лучше он не напишит. Не сегодня и не завтра, всё скрываться надо. Чтобы ни бетонные блоки, ни тени не забрали. Рано Сереженька выписался. Болеет Серёжа, болеет. А Маяковский почернел. Взгляд его тяжёлый на плечи лёг, больше не хочется ему притворно улыбаться. Владимир выпил половину бутылки. Странно ему столько пить, но сегодня тяжело Маяковскому. Отчаянно, не выдерживает он чего-то. Не пойми что, выговориться надо. Но Есенин молчи, ему тоже помощь нужна. С другом Маяковский, но молчит. Не весел он, за это и пить будем. Повод для питья глупый, от этого он ещё больше звереет. Молчит Есенин, прохвост такой! – Бессил! – со злостью бьётся кулак о стойку. Вздрагивает Серёжа, удивляется. Злой Маяковский какой-то, не весёлый больше, не задумчивый. Свирепый зверь, что страшно смотреть! Но смотрит Серёжа – сладко, ай, как сладко! – Чего молчишь? Скажи, правду говори! Правду, Есенин, только правду! У, не можешь? Научу тебя, раз не можешь! Только бессильно на тебя смотрить не собираюсь: так скажи, есть ли смысл слушать тебя, если заговоришь? Что за стишки, дай хоть в этом разобраться! Разберём, от чего всё это получаем? Бессмысленно! Но не молчи! Правду, Сергей, правду! Правду, правду, правду! Марш сменяется лёгкой песенькой. Грустненькая, как для скрипки написана. Еротика души какая-то, порно да и только! Всё любовные песеньки такие. Не любит такое молодёж, строят гримасы, на руках выносят товарищей. К домой кому-то пойдут. Опустел бар. И бармен, оставляя на стойке две бутылки – вино и виски – за штору-двери с официанткой ушёл. Тихо стало. От этого взгляд у Серёжи кричит. Смотрит на Маяковского громко так, что мутнеет в глазах! Выискивает что-то Серёжа, как незнакомца проверяет! Неуютно Владимиру, не выдерживает он взгляда, но отвернуться не смеёт. Сам вспылил, сам и выкручивайся. Чем дольше смотрит Есенин, тем отчётливее понимает Маяковский: не так что-то, изменился тот. Но кто не меняется? Сам он, Гражданин Советского Союза, разве не поменялся? Проблема не в этом, и даже не в том, в хорошую или плохую сторону меняются люди. Проблема в том, что не помнит человек, каким раньше он был. Разве не это, не бессилие и отчаяние заставляет вспоминать его прежних их дружеские вечера, и надеяться, что и в этот раз спасется он? Гложет Маяковского зима. Спастись больше негде. Остаётся лишь млеть под взглядом Есенина. – Виновато ли солнце, что завяли цветы зимой? – улыбается наконец Серёжа. Ему отчего-то сладко. Сладко на непонимание в чужих глазах, на вмиг стушевавшего зверя, на высокомерную собаченку смотреть сладко ему! Ой, приторно аж! Чуть ли не причмокивает Сереженька! – Виновато ли небо, что дождь Ниву по весне разливает за берега? Виноват ли доктор, что не спас самоубийцу? Виновата ли бабочка, что не успевает детей выростить? Виноват ли священик, что покаяться в убийствах к нему его прихожани приходят? А вы, Маяковский, виноваты, что мы сейчас в баре сидим? Теперь не знает что отвечать Маяковский. Болеет Сереженька, болеет. От и его, бедного Владимира, заражает. Нехотя конечно, но с наслаждением. Хотя нет, Маяковский тоже болен. Он пока не знает, но Серёжа видит теперь всё. – Чего же молчишь, а друг мой светлый? – издевается Серёжа. Перекрывливает, а зверь совсем поник. Не надо людей трогать, теперь знать будет. – А у меня весть плохая! Знаю я кто виноват! Видел, представляешь, видел! Со мной он был! Вижу, вижу, вижу! За мной, толи для меня? Ох, его разобрать мне сложно! Точно знаю, это он виноват! Правда, Маяковский! Правда, Владимир! – Что несёшь? В чем обвиняешь? За свои грехи и других! За жизнь виноват? Разве это не буржуазия? Плохо, очень плохо на вас, Есенин, запад повлеял. Лучше избавьте от этой заразы, пока не услышали другие. Бред, а не стихи ещё писать начнёте! – Чёрный человек! Ой, увидишь! Ой поймёшь! Ну не гляди же ты с упрёком, сам просился. Спастись хотелся? Тяжело? Ну как ты мог знать, что не так пойму? Не так услышу? Спасибо, помощь не нужна! Беги, за тобой, друг мой нежный, бежит теперь зараза! Правда, не похожи были наши болезни – а теперь вот, чёрный человек и за тобой походит! Чёрный, слышишь, чёрный человек? За тобой! Ну чего ты, страшно? Не боись – беги! Хохочет Есенин. Смеётся как ребёнок! С чего? Минуту назад, страшно было. Теперь смешно. А чёрные люди пляшут. Зловеще танцуют пальцы великого пианиста. Несомненно, мог он в лучших оркестрах играть! Но нет, он жуть наводит, песеньку ведёт в такт детскому смеху Сергея. Сладко, тихо, почти спокойно Есенину. Страшно теперь Маяковскому. Теперь и он поймёт болезнь свою. Бедный Владимир. Бегите теперь вы, друг мой нежный, не забудьте только допить. На трезвую голову сложно всё это выносить. И остерегайтесь закрытых помещений! Они внутри, они снаружи, они в душе – они чёрны, убийцы проклятые! Пишите теперь и вы блевотину. Хорошо теперь всё будет, всё теперь неизбежно. И нету Маяковского уже, толи злость опять, толи действительно заболел – бежит, под трамвай бежит. Болеет Сереженька, болеет.